Сидя на диване, открыв бутылку вина, мы обмениваемся обычными новостями за год. Я эту часть встречи предвкушаю. «Что ты об этом думаешь?» и все такое. Мне нравится ее слушать. Мы обсуждаем королевскую свадьбу Кейт и Уильяма («Так трогательно, я все глаза выплакала», – говорит она), смерть Эми Уайнхауз («Так люблю ее музыку, такая утрата тонкой измученной души») и популярность «Пятидесяти оттенков серого» («Я всю книгу прочла запоем»).
Материнство чудесно на ней сказалось. В ней словно бы проявилась новая глубина, точно в каком-то смысле она стала самодостаточной. Стеф говорит о своей дочери с такой нежностью и любовью. Я так рад, что она приехала. Эви сегодня осталась у ее сестры Эбони.
Она спрашивает, ездил ли я в этом году в отпуск, и я коротко отвечаю, мол, ездил на неделю на Майорку. Она спрашивает, хорошо провел ли я время, а я отвечаю, мол, «да, замечательно». Я не рассказываю, что мы с Хелен большую часть времени ссорились, потому что отпуск с годовалым ребенком ни для кого не отпуск – если не считать младенца.
– А ты как? – спрашиваю я.
– Устала до смерти! У тебя же есть младенец, ты сам знаешь… – Она смеется.
– Я не от том, – говорю я, поглаживая ее волосы. – Как ты сама?
– В порядке, нет, правда. Это такое огромное, меняющее жизнь событие, да? – Она вздыхает. – Эви дала мне столько любви, такую цель в жизни. У меня ничего такого не было, пока она не появилась…
– Как ты можешь так говорить? У тебя есть люди, которые тебя любят. Ты поразительный человек, – прерываю я. Мне ненавистно, что она сама этого не понимает.
– Брр. – Стеф пожимает плечами, делает глоток белого вина из бокала, который укачивает в правой руке.
– Ты всегда чересчур самокритична, – говорю я ей. – Только посмотри на себя.
Она морщится, ей явно не по себе от таких похвал. Сомневаюсь, что она часто их слышит, и это выводит меня из себя.
– Правду сказать, в настоящий момент я вовсе не чувствую себя удивительной.
– Что?! Ты только что родила ребенка и умудряешься выглядеть сногсшибательно.
Стефани убирает волосы за уши и перекладывает подушки, лежащие у нее на коленях.
– А вот и нет! – заливисто хохочет она.
– А на мой взгляд, да, – отвечаю я совершенно серьезно.
На минуту воцаряется тишина, потом она вскакивает и идет к своей сумке, которая стоит на кремовой кушетке под окном. Достав оттуда какую-то черную шелковую пижаму, она направляется с ней в ванную.
– Что ты делаешь? – удивляюсь я.
– Ну… э… просто хотела переодеться. Мне не очень удобно в этом платье, – чуть смущенно отвечает она, застенчиво теребя свою пижаму. Она смотрит на одежду. Не на меня.
– С тех пор как родилась Эви, мне не нравится мое тело. Я чувствую себя не слишком сексуальной или привлекательной. Извини. То есть я знаю, что не такая, как была раньше… – Стеф поднимает глаза почти сконфуженно.
Боже ты мой, что за девушка!
Вероятно, самая прекрасная девушка, какую я видел в жизни – внутренне и внешне, – стоит посреди номера, смущается, чувствует себя ужасной только потому, что набрала несколько фунтов, дав жизнь человеку, черт побери.
Подойдя к ней, я забираю у нее шелковую пижаму (или что там это еще) и бросаю на пол. Положив руки ей на талию, я притягиваю ее к себе, так что наши лица почти соприкасаются. Я провожу руками по ее спине, шее, потом вниз, прослеживая изгибы тела под платьем, и все это время не отвожу глаз от ее лица.
– Я помню это тело, – шепчу я ей.
Она напрягается немного, когда мои руки скользят по ее грудям, которые с прошлого года немного увеличились. Ее талия и бедра стали более отчетливыми. Когда мои руки скользят по ее животу, я нежно ее целую. Она прижимается ко мне, хватает меня за волосы. Сжимаю ее ягодицы, тяну наверх платье, собираю складками, стягиваю с ее тела. Платье оказывается на полу, и она стоит передо мной только в черном лифчике и трусиках.
Нежно проведя пальцами от ее бедер до грудей – отчего она хихикает, – я беру ее лицо в ладони. Проведя большими пальцами по губам, я приникаю к ней лицом, так что ее яркие зеленые глаза оказываются совсем близко.
– Ты никогда не была прекраснее, – говорю я ей. И совершенно искренне.
Стеф улыбается, отчего загораются ее глаза. В углах глаз собираются морщинки, сами глаза приобретают собственный характер. Обычно, когда я делаю ей комплимент, она отводит взгляд: упирается им в пол или смотрит неловко за окно. Но на сей раз она этого не делает. Она смотрит прямо на меня.
– Спасибо, – тихонько говорит она.
Она не должна говорить ничего больше. Ее глаза говорят достаточно красноречиво.
К половине двенадцатого мы перебрались в кровать, выпив каждый по бокалу вина и по чашке чая, и болтаем в постели, не задернув занавески на окнах. Луна словно бы висит сразу над окном, а потому проливает света внутрь ровно столько, чтобы развеять угольную черноту.
Идеальное освещение.
