Мы болтаем о том, что живем в одной местности. О том, как ждем, что наткнемся друг на друга, и в то же время этого боимся. Мы договариваемся, мол, следует избегать друг друга, если будем с другими людьми. Если мы оба будем одни, можно будет остановиться и коротко поболтать, но даже это будет опасно.
– Конечно, было бы возможно видеться чаще теперь… – произносит Стефани, ее нежный голос доносится из темноты.
– Возможно. Но, вероятно, лучше оставить все как есть. У нас ведь получается, как считаешь? – Я с трудом выдавливаю слова.
Я благодарен за тот факт, что в номере темно и Стеф не видит, как мне больно это говорить, ведь я лежу на боку лицом к ней. Наши пальцы переплелись в разделяющем нас пространстве.
– Разве тебе не хотелось бы видеть меня чаще? – осторожно спрашивает она.
Боже, да! Все время.
Я на секунду задумываюсь над ответом, не потому, что не знаю, каков он, а потому, что мне физически трудно это сказать.
– Стефани, – начинаю я и умолкаю. – Время, которое я провожу с тобой, такое… такое особенное, и оно мне так ценно… но я не могу позволить, чтобы оно стало чем-то большим, чем есть теперь.
Она молчит, что всегда не слишком хороший знак.
– Но мы все равно можем иметь все это… только… чаще, – предлагает она.
Я провожу пальцами вверх по ее руке, по ее плечу, забираюсь в волосы. Придвинувшись к ней ближе, я знаю, что должен это сказать, пусть даже это причинит ей боль.
– Так будет еще тяжелее. Я увижусь с тобой на несколько часов, потом я захочу провести с тобой ночь. А тогда я захочу провести с тобой выходные. Потом неделю, потом начну тебе звонить, чтобы узнать, как прошла твоя неделя, или писать сообщения с утра, потом подкарауливать тебя среди недели, просто чтобы увидеть твое лицо…
Она все еще молчит, ее дыхание чуть учащается. Я чувствую, что Стеф расстроена.
– Знаешь, сколько раз я едва тебе не позвонил? Сколько раз едва не нажал на кнопку «Вызов»? Хотел позвонить в надежде, что попаду на голосовую почту – лишь бы услышать твой голос? – спрашиваю я. – Больше, чем ты можешь себе представить.
– И что тебя останавливало? – спрашивает она.
– Я могу видеться с тобой, только если у нас строгие ограничения. Становится слишком опасным видеться с тобой чаще, чем…
– Ну, если ты так считаешь и если чувства ко мне для тебя слишком опасны… это само по себе вызывает вопросы… тебе, наверное, надо подумать о…
– Да, знаю. Но… боже… как же все сложно…
– Только ты можешь на них ответить, – продолжает она.
– Ты всегда знала, каков расклад, Стеф, знала, что я никогда не уйду…
– Да, но…
– Нет, я должен это сказать. Моя жизнь была бы гораздо проще, если бы я не любил свою жену, или будь она последней дрянью, или будь я совершенно несчастен. Мне бы очень хотелось, чтобы так было, потому что это очень облегчило бы жизнь всем нам. Но у меня – просто не тот случай… – говорю я, понятия не имея, как она это воспримет, но ей надо это услышать. – И мне очень трудно уложить это в голове. У меня от тревоги сердце разрывается, Стефани, и душа не на месте.
Перевернувшись на спину, я провожу руками по волосам. Что, черт побери, я делаю с этими женщинами? Я не заслуживаю ни одной из них.
В номере повисает тяжелая тишина, огромная, как целая жизнь. Стефани должна знать, но, произнося слова вслух, я чувствую, будто намеренно ее предаю.
– Я знаю, что это тяжело. Для нас обоих, – говорит она, прижимаясь ко мне. – Давай тогда оставим все как есть. Ты прав, так проще.
Я обнимаю ее, целую в макушку. Пахнет от нее божественно. Не знаю, чем именно – каким-то женским шампунем, – но невероятно.
– Спасибо за честность, – шепчет она в темноте.
– Я всегда стараюсь быть честным… с тобой.
– Хотя это не всегда легко, – продолжает Стеф. – И я это ценю. Это помогает мне понять, кто ты.
– Спасибо. – Я киваю в темноте. – Видишь ли, это в обе стороны работает. Ты тоже можешь говорить со мной. Я выслушаю, если тебе захочется поделиться чем-то важным.
– Например?
– Чем угодно.
– Чего ты от меня добиваешься, Джейми? – тихонько спрашивает она, водя пальцами вверх-вниз по моей груди.
Я медлю с ответом. Я знаю Стеф вот уже пять лет, и она никогда не говорила мне об этом – во всяком случае, напрямую. Отпущенное нам время так коротко, так драгоценно, что мы тщательно выбираем темы. Мы стараемся, чтобы они были оптимистичными, пытаемся не задумываться над тем, как дурно то, что мы делаем. В конечном итоге мы же делаем это потому, что не можем иначе.
Но я знаю, что в ее жизни есть нечто важное, что затронуло самую ее суть. Она упоминает это вскользь время от времени: иногда будто сознательно вставляет в разговор, иногда роняет, не замечая. У нее загораются глаза, когда она упоминает ее. Они сверкают и собираются морщинками всякий раз, когда она говорит о своей маме. Лицо Стеф расплывается в улыбке. В безудержной улыбке.
– Не хочешь рассказать мне про маму? – шепчу я. Вопрос просто срывается у меня с языка.
Я чувствую, как ее тело напрягается. Ее пальцы прекращают ласкать меня, она кладет ладонь мне на грудь. Подняв ее ладонь к губам, я целую костяшки пальцев и возвращаю ее на прежнее место.
– Что?
