– Мне хочется чуть лучше тебя понять, и это единственная часть тебя, о которой я ничего не знаю, – объясняю я. Я никогда не забуду, какую боль видел в ее лице в тот день в Национальной портретной галерее в прошлом году в Лондоне, когда она смотрела на победивший в конкурсе портрет.
– Это – худшее, что со мной случалось, Джейми, – говорит она, зарываясь лицом мне в плечо.
– Понимаю. Поэтому и хочу знать больше.
– Но… тебе многое может не понравиться, – говорит она неохотно. – Много нехорошего обо мне…
– Невозможно. Нет ничего, что ты могла бы мне про себя рассказать и что изменило бы мое о тебе мнение, – отвечаю я. И это правда. – Я знаю, рассказывать бывает страшно, – продолжаю я, глядя в темноту за окном, гладя ее волосы правой рукой. – Но я хочу знать о тебе все.
Я чувствую, как Стеф делает глубокий вдох.
– Ладно, – говорит она. – Давай расскажу тебе о чудесной женщине, которую звали Элейн Карпентер…
Мы проговорили много часов. Точнее, Стефани говорила, я слушал. Нам нужно было это сделать. Поначалу ей было нелегко, слова давались с трудом. Я все время ее обнимал. Я радовался, что темно и что Стеф лежит головой у меня на плече, потому что и сам старался изо всех сил сдержаться. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так честно и трагично говорил об утрате близкого человека. Это было так мучительно и реально. В какой-то момент она заплакала, и я крепко ее обнял.
– Не отпускай пока, – попросила она, и я так и сделал.
Теперь все кажется логичнее: почему она вышла замуж за Мэтта, почему ей нужно все это, нужен я, как она стала такой, какая есть. Этой девушке просто нужно, чтобы ее любили.
Стеф заснула у меня на руках, а я лежал без сна, думая обо всем, что она рассказала. Мне бы хотелось сделать больше, чтобы ей помочь, хотелось бы быть с ней рядом. От этого я расстроился немного сильнее прежнего. Можно подумать, легко отстраниться, если видишься только раз в год, но нет, отстраниться гораздо сложнее. Или становится сложнее с течением лет.
К тому времени, когда наступило утро и взошло солнце, я несколько раз проваливался в дрему и просыпался. Плюс сна с открытым окном в том, что естественный свет падает прямо на кровать. Стефани прекрасна – особенно когда лежит в кровати и спит. Всегда радость – видеть ее спящей.
Я бужу ее нежными мелкими поцелуями в ее шею, которые ей так нравятся. В этот момент мы обычно соскальзываем в медленный утренний секс, но не сегодня. В этот уик-энд мы вообще сексом не занимались, и меня нисколько это не трогает.
Завтрак в постели, за которым следует опять болтовня, – идеальное времяпрепровождение в воскресное утро. Я вижу, что она чувствует себя уязвимой после всего, что наговорила прошлой ночью. Стеф то и дело извиняется, спрашивает, не изменилось ли мое мнение о ней. Как, скажите на милость, оно могло бы поменяться? А если и изменилось, то только к лучшему.
Мы не можем задерживаться так долго, как в прошлые годы. Стефани нужно вернуться к Эви и сделать что-то по работе.
– Поверить не могу, что твой папа тащит тебя на работу, когда ты в декрете!
– Да это, собственно, и не работа. Это для благотворительного мероприятия, которое мы устраиваем каждый год. В память о маме… – Она улыбается.
– А, ладно. Звучит неплохо. А что за мероприятие?
– Ну, как ты помнишь по моим вчерашним излияниям, мама была художницей… местного масштаба… и после ее смерти мы учредили премию ее имени. Каждый год мы устраиваем конкурс для местных художников, – говорит она, поднимая ее брови.
– Вот как?
– Ага, и кстати, ты теперь попадаешь в эту категорию. То есть ты же теперь местный…
– Пожалуй, да. Но думаю, это было бы неправильно.
– Не знаю. Но ты же хорош. У тебя же явно хватит таланта. Но я понимаю, – улыбается она.
Расставание, как всегда, мучительно. Я буду скучать по ней больше обычного. Возможно ли, что сегодня я люблю ее больше, чем вчера? А ведь кажется, что именно так.
Мы прощаемся быстро, потому что я знаю, что она заплачет – Стеф всегда плачет. Никаких рыданий, но я всегда вижу, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Сверкающая пленка в огромных зеленых глазах, когда она отчаянно моргает, чтобы сдержать слезы. У меня всякий раз сердце разрывается.
Поэтому, чтобы минимизировать боль, мы прощаемся быстро, словно пластырь срываем. Секундная смерть, и надеешься, что боль стихнет. Вот только боль затягивается на недели. Я только о ней и могу думать.
Поцелуй, объятие, Стефани садится в машину и трогается.
Она уехала.
Я механически протягиваю остаток дня, надеясь, чтобы он поскорей закончился. Мы с Себи идем в парк, а Хелен – встречаться с подругой. Стоит классический ветреный осенний день, и мы кутаемся в свитера и теплые пальто. Хорошо глотнуть свежего воздуха. Когда мы возвращаемся домой, Хелен заводит разговор о том, где хочет провести Рождество, и я огрызаюсь и в результате чувствую себя виноватым. В качестве компенсации за то, что я изменяющий жене подлец, я готовлю ужин. Впрочем, толку с этого никакого.
