Мне больно, когда подруги говорят, мол, ходили выпить с мамой кофе. Мне хочется плакать, когда я вижу, как гордые бабушки толкают перед собой детские коляски с внуками. Мне так хочется просто позвонить маме и попросить заглянуть. Мне хочется задать ей уйму глупых вопросов: «Вот так надо купать детей?», «Как лучше всего заставить срыгнуть?», «Я хоть что-нибудь правильно делаю?».
Меня повысили до «директора по маркетингу». В реальности это сводится к новому титулу и прибавке к зарплате за ту же работу. Папа однажды притащил меня к себе в кабинет и сказал, что я заслужила это упорным трудом. Нет, я, конечно, много тружусь, но я только что вышла из декретного отпуска, поэтому он скорее хотел повысить мою самооценку, чтобы убедиться, что я не впаду в какую-нибудь постнатальную депрессию, и ничего больше.
После рождения Эви я вернулась на работу на неполную ставку. Всего три дня в неделю. И даже так кажется, что чересчур. Посмотрим, как пойдет. Мне ненавистно от нее отрываться. Такое ведь напряжение, верно?
Женская власть! Феминизм правит миром! Почему наличие детей должно рушить женщине карьеру?!
Правда в том, что я сомневаюсь, хочу ли вообще работать. Я бы предпочла сидеть дома с Эви, смотреть, как она растет и учится. Обнимать ее, наблюдать, как меняется ее мордашка. Она только-только начинает ходить. Цепляясь за диван ради равновесия, бросается почти бегом по комнате, и несет ее только инерция. Я улюлюкаю, хохочу и хлопаю, следя за ее пробежками. Мы визжим и хлопаем, и она попадает мне на колени. Я всякий раз плачу. Моя маленькая девочка. Она так гордится собой.
Я хочу смотреть, как Эви все делает в первый раз. Но Мэтт настаивал, чтобы я вернулась на работу. У меня не было сил ему сопротивляться. А потому на три дня в неделю Эви отправляется в детский сад. Я чувствую себя ужасно виноватой. Но когда ты женщина, что бы ты ни сделала, все будет скверно, правда? Если работаешь, то пренебрегаешь ребенком. Если сидишь дома, запускаешь себя и свою карьеру. Так или иначе, тебе не победить.
В тот конкретный сентябрьский день я все утро металась с чертовым стрессом, поскольку нужно было как можно скорее отвезти Эви в детский сад и сразу после этого ехать на совещание в Питерборо. Вот только когда я приехала в детский сад, выяснилось, что там потоп, сотрудники отправляют родителей и их кричащее потомство по домам. Сидя в машине, я обзвонила всех, кого знала, кто мог бы помочь. Все были заняты или на работе как раз утром этого понедельника… или, может, просто сделали вид, услышав, как вопит на заднем сиденье Эви.
У меня не было выбора, осталось только поехать на работу и принести Эви с собой в офис. Какое клише: женщина в деловом костюме, под мышкой ребенок, на плече сумка с подгузниками.
– Папа! – кричу я через весь офис.
Он немедленно оборачивается, и я вижу, что он сегодня принарядился: темно-синий костюм, угольно-черные волосы уложены по моде шестидесятых (в папином случае это подразумевает «Бриолин-крем»).
– Стеф! Что Эви тут делает?! – восклицает он, выхватывает у меня внучку и начинает издавать воркующие звуки.
– В детском саду потоп, у меня через час важное совещание в Питерборо, за ребенком присмотреть некому. Мэтт в Лондоне. Помоги мне! – на одном дыхании тараторю я.
– Прости, Стеф, у меня три встречи без перерыва.
– Вот черт! – ругаюсь шепотом я, забыв, где нахожусь.
Папа смотрит на меня поверх очков в золотой оправе. Он вообще умеет заставить меня почувствовать себя шкодливой девчонкой.
– Тебе придется отменить совещание, – говорит он.
– Но на наше место метят два конкурента. Мы несколько месяцев этой встречи добивались. Мы не можем.
– Ладно, – говорит он, оглядывая офис. – Если, конечно…
– Если что?
– Просто выслушай меня…
– Папа, в настоящий момент я согласна на что угодно! – кричу я.
– Я мог бы выделить тебе одного из интернов по программе «Еще один шанс», пусть он присмотрит за Эви до ланча?
Я смотрю на него как на сумасшедшего. У меня взаправду отвисает челюсть.
– Что? Ты хочешь, чтобы я оставила ребенка с одним из твоих наркоманов? – переспрашиваю я и тут же жалею, едва эти слова срываются у меня с языка. – Извини, неудачная формулировка. Но сам знаешь…
– Стефани, – говорит отец, и лицо у него строгое. – Прояви немного сочувствия, ладно? Эти люди через многое прошли и приложили немало усилий, чтобы вернуться к нормальной жизни. Они – достойные люди, которые хотят, чтобы кто-то в них верил.
Эви гулькает и дергает меня за волосы, пока папа произносит свою торжественную речь, от чего я чувствую себя ужасно. Он прав, конечно.
