– Ты теперь должна быть взрослой, Стеф. Ты – хозяйка дома. Заботься о своем папе, – говорили они, а мне это казалось странным, я ведь еще ребенок. Разве не он должен заботиться о нас с Эбони? Почему мне нужно заботиться о взрослом?
После маминой смерти дом погрузился во тьму – буквально и метафорически. Он всегда был озарен теплым сиянием – повсюду горели свечи и лампы. А папа вечно зажигал верхний свет, и я это ненавидела. Мама тоже верхний свет не любила. Дом без нее опустел, он потерял свое сердце и рухнул в эмоциональный хаос.
Бабуля Мойра осталась у нас на несколько недель, чтобы помочь нам пережить жалкое Рождество, но потом все же уехала, и мы остались втроем. Попытки вернуться к нормальной жизни… На меня внезапно повесили роль матери, поскольку папа от нас отдалился. Он много времени проводил, работая у себя в кабинете, или говорил, что работает, но мы часто слышали через дверь, как он рыдает. Мы с Эбони переглядывались, не зная, что делать. Чем тут помочь? Кому-то позвонить? Войти и его обнять? Однажды мы попробовали, но он поскорей нас выставил, сказав, мол, у него все в порядке, и больше мы не пытались.
Отец с головой ушел в работу, поздно возвращался домой – гораздо позже, чем при маме, поэтому нанял нам няню, ее звали Джейд. Она была молодой, симпатичной брюнеткой, едва ли ей было больше двадцати. Мне она нравилась, но я не хотела видеть ее в нашем доме. Мама была бы решительно против. Джейд готовила нам ужин (Эбони отказывалась его есть), и мы втроем садились за стол – поздно, когда папа возвращался с работы, – и ели молча.
Вот тогда до меня окончательно дошло: мама не вернется.
Эбони ненавидела присутствие в доме Джейд еще больше, чем я. Она отказывалась надевать свою школьную форму, если только ее из шкафа доставала не я, она отказывалась разговаривать с Джейд. Через несколько недель я попросила папу избавиться от Джейд, мол, я сама справлюсь. Я не могла выносить, что Эбони так расстроена, что нам обеим ненавистно присутствие в доме чужой женщины. Поэтому я согласилась выполнять утренние обязанности, а еще собирать нас обеих в школу, готовить завтрак, добираться до школы, забирать Эбони, готовить обед, делать с ней домашние задания и укладывать ее спать. Я фактически стала мамой, заботилась об отце и сестре, и о себе думала в последнюю очередь. Теперь мне выпала эта роль.
По выходным, которые когда-то были заполнены семейными ланчами, экскурсиями и настольными играми, папа теперь уединялся в кабинете, а мы с Эбони занимали себя сами. Мы брали уйму фильмов в прокат, а к ним покупали сладости. Мы много чего могли провернуть, пока папы не было. Я позволяла Эбони смотреть «Грязные танцы» и «Бриолин», объяснив сперва, что в них многое «для взрослых». Сомневаюсь, что в то время она вообще поняла, что это значит, просто мы любили танцевальные и музыкальные номера. Они отвлекали нас от реальности.
Люди любят говорить, мол, жизнь может измениться в мгновение ока, и это действительно так. Вот ты – часть благополучной, теплой, любящей семьи. И вдруг ничего этого нет. Тебя лишили той чистой, безоговорочной любви, которая окружала тебя с момента рождения. Раз, и нет ее. Тебе уже не почувствовать себя полной… или защищенной.
Полагаю, если это случается на пороге пубертатного периода, следует ждать любых неприятностей. Несколько лет спустя директор вызывал папу в школу, потому что меня поймали за выпивкой и курением в школе. Подростковые гормоны и давящее чувство утраты – не лучшее сочетание. Вскоре я поняла, что могу (очень ненадолго) обрести внимание и привязанность мальчиков, а потому стала весьма и весьма отвязной и неразборчивой потаскушкой. Папа только вещал и поучал меня, мол, у меня «будет репутация», а Эбони, которая, в противоположность мне, стала святее папы римского, велела мне «взять себя в руки». Даже это выводило меня из себя: как так получилось, что она так хорошо справляется? Разумеется, я проигнорировала их обоих, хотя и думала все это время: «И что бы на это сказала мама?»
«Слетела с катушек» – это еще преуменьшение.
Стыд, который я испытывала за свое поведение, только усилился, когда в мой восемнадцатый день рождения мне вручили письмо, написанное мне мамой непосредственно перед смертью. Оно так было полно любви и надежд на мое будущее. Полнота чувств в нем послужила лишь напоминанием, как я все испортила.
