Мне, наверное, года четыре или пять, на мне лимонно-желтое летнее платьице с оборками на рукавах. Волосы у меня длинные, растрепанные и спутавшиеся после долгого дня на солнце. Воспоминание длиной всего в несколько секунд, но очень реальное и яркое. Я сижу у мамы на коленях, меня обнимают ее руки. Она зарывается лицом мне в волосы, щекочет губами мою шею, издавая забавные воркующие звуки. Потом стискивает меня, щекочет, я все смеюсь и смеюсь. Я заливаюсь смехом – высоким, как у дельфина. И тут воспоминание обрывается. Это – все, что у меня есть теперь, множество нематериальных воспоминаний, за которые можно цепляться.
Моя мама… она была такой замечательной.
Она обладала кипучей, заразительной энергией, и ее все любили. На нее обращали внимание, едва она входила в комнату. Когда я была маленькой, то считала ее самой красивой женщиной на свете. Благодаря мягким светлым волосам и большим зеленым глазам она казалась мне принцессой. Мне хотелось стать в точности такой, как она. Даже сейчас, когда я смотрю на ее фотографии, я все еще считаю маму самой красивой. Возраст был бы ей к лицу.
Она была мамой, которую все любили. Она всегда приглашала к нам наших друзей после школы, кормила их вкусными ужинами, и они всегда хотели приходить к нам еще. Мама любила смех, забавы, пение, крепкие объятия, доброту. Она никогда ни о ком и дурного слова не сказала.
Элейн была творческой натурой. Когда они еще были молоды и папа купил этот дом, мама тут все переделала. У нее был дар к дизайну интерьера, это все отмечали. Пусть даже у них были деньги, чтобы купить дорогую мебель, мама вечно ходила по барахолкам и секонд-хендам. Она притаскивала домой обшарпанные старые журнальные столики и платяные шкафы и часами чистила и расписывала их в саду. «Класс и стиль не купишь», – говаривала она. Боже, как же она была права! Мы с Эбони собирали цветы и ставили в вазы по всему дому. Зимой дом освещали сказочные гирлянды. Она была сердцем дома, его душой. Она вдохнула в него жизнь.
На ее тридцатый день рождения, вскоре после того, как родилась Эбони, папа договорился, чтобы в саду построили художественную студию. Это была кирпичная пристройка с огромными поднимающимися окнами в каждой стене, которые пропускали много естественного света, там стояла уйма мольбертов, громоздились краски и прочие художественные материалы. Мама проводила в студии много часов, слушая музыку и создавая свои произведения. Она была очень неплохим художником, продавала кое-что через галереи в городе. Мама даже стала местной знаменитостью. Кое-какие ее работы висели в доме. Она позволяла нам с Эбони приходить и рисовать вместе с ней. Она обустраивала нам рабочее место, выставляла густые краски для детей, и мы обмакивали кисти в отдельные баночки, а после неизбежно смешивали краски, создавая всевозможные оттенки грязно-коричневого. Мы всегда рисовали ее: два зеленых мазка для глаз, широкая ярко-вишневая улыбка и завитки желтых волос.
– Ух ты! – восторгалась она. – Какая красивая я у вас получилась! Спасибо вам, мои сладенькие.
После мы вешали их на струны, которые крепились к крючкам в потолке. В мастерской всегда витал акриловый, пластмассовый запах. Его ни с чем не спутаешь, и всякий раз, столкнувшись с ним, я тут же мысленно переношусь в мамину мастерскую.
Когда она заболела, нам ничего не сказали. Задним числом все довольно очевидно. Мне жаль, что никто не потрудился хорошенько объяснить происходящее.
Все произошло очень быстро. Вот она совершенно нормальная и здоровая, а вот уже не способна сделать что-либо, и мама больше никогда не выглядела прежней.
Надвигающуюся беду выдавал дом. Она всегда поддерживала в нем порядок. С тех пор как она вышла за папу, она не работала – не было необходимости. Она всегда гордилась ролью домохозяйки, и ее семья была ее жизнью. Она заботилась о нас, забирала нас из школы и превращала наш дом в нечто чудесное. А потом вдруг в доме стало все грязнее. Я возвращалась из школы, а моя кровать оставалась незастеленной, и подушки лежали смятые в углу дивана – раньше мама бы такого не потерпела. Что происходит?
– Ваша мама плохо себя чувствует, – говорил папа. – Ей просто нужно немного отдохнуть.
– Она поправится? – спросила я.
Папа посмотрел на меня с беспокойством. Даже в тринадцать лет я сумела прочесть его на папином лице. Взрослые пытаются многое скрывать от детей, но те далеко не глупы, они умеют улавливать многое быстрее, чем взрослые.
– Ей просто надо отдохнуть, милая, – снова и снова повторял папа.
