Даже если бы он сумел выйти, я все равно не могу пойти на выставку: у Джейми сердечный приступ случится, если я там появлюсь.
Это очень тихий день. Более тихий, чем обычное 3 декабря. Папа не в состоянии никуда идти, поэтому мы устроили себе отличный ланч со всеми детьми дома. Мы с Эбони испекли замечательный яблочный пирог, и по всему дому витал божественный аромат. Уилл играл снаружи с детьми, совсем их уморил, изображая монстра и гоняясь за ними по двору. Мы слышали их крики, перекрывающие рождественские мелодии, которые уже начали крутить по радио. Я люблю детский смех и их возбужденные возгласы. Тот смех, от которого они почти задыхаются, так велика их радость.
Когда они вернулись, я сняла с детей зимние комбинезоны, шапки, шарфы и варежки. С ними в дом пришли запахи земли и снега, словно налипли на их одежду. Подхватив Аделаиду, я поцеловала ее в замерзшую щеку.
– Я люблю тебя, мама, – сказала она, обнимая меня за шею маленькими ручонками.
– Я тоже тебя люблю, маленькая моя, – ответила я, зарываясь лицом ей в волосенки.
Мы все садимся за великолепный семейный обед в столовой. Сомневаюсь, что кто-то способен поверить, насколько же мне хорошо от того факта, что моему браку пришел конец. Я смеюсь, улыбаюсь и вообще чувствую себя счастливой. Свободной.
Здесь меня окружают самые прекрасные на свете люди, и я знаю, что они заботятся обо мне. Дети наперебой болтают, Эбони и Уилл смеются, и даже папа, несмотря на дату, улыбается. Мы поднимаем тост за маму и говорим, как всем нам хотелось бы, чтобы она была здесь – мы каждый год так делаем.
Эбони и Уилл уезжают около половины четвертого, как раз когда начинает темнеть. Мы машем им с крыльца, от двери с витражным стеклом, выкрашенной в нежно-голубой цвет. Я всегда любила крыльцо папиного дома – оно словно бы вышло из сказки. За прошедшие годы дверь бывала разных цветов. При жизни мамы она была, например, цвета сахарной ваты. Мы с Эбони выглядывали через стеклянные вставки, дожидаясь, когда папа придет с работы и поднимется по петляющей, обсаженной нарциссами дорожке к дому. Над крыльцом деревянные балки – чуть покривившиеся – на манер «Алисы в Стране чудес» и небольшая крыша из дранки. За годы тут обитало множество резиновых сапог разного размера – и в одном злополучном случае моя блевотина, когда я перепила сидра в местном сельском пабе.
Когда мы возвращаемся в дом, звонит папин телефон, и папа заводит разговор – явно связанный с работой. Он, хромая, добирается до софы, падает на нее, спорит о чем-то рабочем.
– Кто это был? – спрашиваю я, усаживая девочек смотреть рождественские фильмы и наливая им молока.
– Пол звонил с работы. К нему там журналист пришел. Им нужна фотография твоей мамы для местной газеты, которая освещает конкурс.
– Ладно, у нас их уйма, – отвечаю я.
– Им нужна ее картина или в идеальном случае снимок, на котором она стоит с картиной, – объясняет отец.
– А у нас такие есть?
– Да, но не здесь. Они на чердаке в коробках.
– А ему прямо сейчас нужны фотографии? Я могу подняться наверх и поискать, если надо послать по электронной почте.
– Ты не против? Прекрасно было бы, если бы они его напечатали. – Папа морщится от боли.
Вскарабкавшись на стремянку и просунув голову в люк на чердак, я включаю фонарик. Брр, лучше бы я на такое не соглашалась. Шнур от лампочек под крышей висит справа – в точности там, где должен, по словам папы. Я тянусь и дергаю, и действительно загорается несколько разрозненных голых лампочек. Но не все.
Тут тепло и пыльно, пахнет затхлым и немного душно. Меня окружают аккуратно составленные в штабеля и промаркированные коробки. Огромный чердак тянется на всю длину дома. Поскольку мой папа человек организованный, чердак разделен на секции: «Работа», «Стеф», «Эбони», «Майкл» и «Элейн». В наших с Эбони секциях все наше детство, а еще то, что осталось с наших школьных и университетских времен. Я испытываю большое искушение покопаться в коробках, но меня удерживает страх перед облаком пыли, которое поднимется, если я их открою.
Папа сказал, что фотографии должны быть в секции «Элейн». Боже, сколько же их тут!
– Искать надо в коробках с пометкой «Работы Эллейн», – сказал папа. – Не копайся в остальном. Не хочу, чтобы ты разрушила мою систему. – Это последнее прозвучало шутливо.
Тут словно в капсуле времени. Мама увековечена навсегда.
«Фотографии Элейн».
«Смерть Элейн».
«Медицинские карты Элейн».
«Свадьба Элейн».
О, мамина свадьба! Я люблю фотографии с ее свадьбы. У них была такая скромная. Ей не хотелось устраивать грандиозное шоу, но она выглядела красивой и счастливой. У них даже гостей было мало. Ну, я хотя бы одним глазком загляну в коробку!
Я снимаю старую коричневую крышку и вижу кипы документов, но это не фотографии. Наверное, фотографии внизу. Пока я перелистываю документы, в лицо мне веет запахом старой бумаги, его ни с чем не спутаешь. Папа, наверное, не в ту коробку бумаги положил, они не имеют никакого отношения к их свадьбе.
