Забавно, каким тоном папа всегда это говорит, но я-то считала, что это просто потому, что она его жена, и, хотя она действительно была удивительной, так и положено говорить о женах, верно? Сколько я видела раздражающих пар, которые просто крепко любят друг друга и остаются вместе в течение многих лет. В сущности, мне никогда не приходило в голову, что у моих родителей была какая-то жизнь до того, как появились на свет мы с Эбони, что им, возможно, пришлось иметь дело с проблемами, травмами, разочарованиями. Какая же я наивная.
– Просто расскажи мне все, папа, – умоляю я. – Мне нужно знать.
Он кивает. Я должна все услышать. Без купюр, без приукрашивания… все.
– Когда твоя мама появилась в программе, ей было двадцать один год и она была замужем за парнем по имени Питер Акройд. Он был действительно скверным типом…
При этих папиных словах все внутри у меня скручивается. Мысль о том, что моя прекрасная мама была в браке, где ее оскорбляли, рвет мне душу.
– Когда ей было восемнадцать, она поссорилась из-за него со своими родителями. Они не одобряли их отношения, потому что понимали, что он собой представляет. Этот тип был известным ходоком по женщинам, и родители не хотели, чтобы она с ним связывалась. Но в твоей маме была бурная, страстная жилка, и она терпеть не могла, когда ей указывали, как поступать.
Он бросает на меня взгляд, в котором читается: «Уж и не знаю, в кого ты такая». Я слабо улыбаюсь в ответ.
– Поэтому она сказала родителям, что все равно выйдет за него, а если они не одобряют этот брак, то никогда больше ее не увидят.
Внезапно все встает на свои места.
– Вот почему мы в детстве не встречались с Бабулей Мойрой? До похорон? – спрашиваю я, складывая в уме картинку прошлых тридцати лет.
– Да, – печально отвечает он. – Даже когда тому браку пришел конец, вражда не прекратилась. Она чувствовала себя виноватой за то, как с ними обошлась, но считала, что пути назад нет.
– Но это же ужасно! – охаю я.
Как мать, я даже помыслить не могу, каково это из-за чего-либо разорвать связь с собственными детьми. Что бы ни сделали мои дети, это никогда не подтолкнет меня перестать с ними разговаривать. Ничто и никогда.
– В конечном счете она с ними помирилась. Перед самой смертью, – объясняет отец, глядя за окно, за которым вокруг дома пугающе быстро сгущается темнота. – Я заставил ее сделать это. Я не хотел, чтобы она уходила… не связавшись с ними. Жизнь слишком коротка для вражды, правда ведь?
От одной мысли, что в моей семье творилось такое, у меня голова идет кругом. Как вышло, что я ничего не знала? Мне так грустно, что на мою бедную маму столько всего свалилось в последние недели ее жизни.
– Хорошо, – говорю я, очнувшись от задумчивости. – А Питер Акройд…
– А, ну да. – Папа устраивается поудобнее, делает большой глоток чая перед тем, как продолжить. – Едва они поженились, жизнь оказалась далеко не такой сказочной, как думала твоя мама. Он оказался подозрительным, ревнивым манипулятором, драчуном и бабником.
Я провожу рукой по волосам, опираюсь локтем о спинку дивана. Пожалуй, мне нужно что-то покрепче чая, чтобы выдержать все это.
– Довольно скоро она была вся в синяках и ссадинах, потом – необъяснимые переломы. Она перестала встречаться с друзьями и сделалась затворницей. Она до смерти его боялась.
Мне физически дурно. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы хотя бы переварить информацию и справиться с водоворотом горя в душе. Нижняя губа у меня начинает дрожать.
– Не расстраивайся так, милая, – говорит папа, нежно гладя меня по коленке, когда я закрываю рукой глаза. Понятия не имею, какой смысл в этих поглаживаниях, плакать ведь от них не перестаешь, верно?
– Нет, я в порядке. Продолжай…
– Приблизительно за год до того, как она пришла работать в мою фирму… – Отец делает паузу, но продолжает: – Она забеременела. Твоя мама была так счастлива, что у нее будет ребенок. Это было лучшее, что с ней могло бы случиться в жизни. Она думала, это отвлечет ее от того, что творится с Питером. Тебе следует помнить, Стеф, что в семидесятых поддержки жертв семейного насилия практически не существовало. Тогда это было «смирись или заткнись».
Меня передергивает от одной только мысли.
– Так что произошло?
– Однажды ночью, когда она была уже несколько месяцев как беременна, Питер спьяну избил ее до полусмерти… – говорит папа.
Мне мучительно видеть боль в его лице по ходу рассказа.
– А ребенок?
– Она его потеряла, – тихонько говорит он. – И потом очень сильно страдала. Впала в депрессию, что неудивительно.
Я едва могу поверить его словам. Теперь любые попытки сдержать слезы бессмысленны. Они текут по моему лицу. Я утираю их ладонью, но тщетно. Схватив с журнального столика коробку салфеток, я вытаскиваю несколько.
– Папа, я …
– Честно, Стеф, это было без малого пятьдесят лет назад. Позволь мне закончить, – говорит он.
Я киваю, набравшись мужества дослушать до конца, – вне зависимости от того, что он собирается рассказать.
