— Ничего, Феничка… Еще немного успехов — мы соединимся с армией и тогда мы будем все время вместе работать. Ведь ты же не уйдешь от меня снова? Нет?..
— Ведь только хочется тебя видеть. Знать, что ты здоров.
Наступила тишина.
— Я была дурочкой. Мне все казалось, что если мы будем вместе, то я у тебя отниму много времени… Но вот теперь я понимаю, несколько дней назад поняла, что это у меня — интеллигентщина…
— Нет, Феничка. Это у тебя еще старое. У тебя есть привычка мысли и чувства подгонять под голые принципы… Полная свобода… Независимость… И ты невольно заставляешь себя думать, что и я так рассуждаю. Ну, ну, не возражай — моя любимая… — Борин прислонился щекою к ее лицу и почувствовал на щеках капли слез.
— Феничка, оставь. Ну, о чем плачешь…
— Меня так тянет жизнь вдвоем теперь… Вот теперь, когда ты такой близкий и такой далекий. Хочется эгоистично взять тебя, не пустить никуда, побыть так вместе… или пойти теперь же вместе в дорогу… Но почему мне нельзя пойти?
— Феничка… Ведь ты сама понимаешь, что ты в дороге свяжешь меня… И мы вместе погибнем… Нет, нет, останься здесь. Я через 3–5 дней буду обратно. А ты здесь отдохни. С новыми силами возьмемся вместе за работу. Работа ждет нас… Хорошо.
Она молчала, прижимая его голову к груди.
— Я так страшно боюсь за тебя, когда не знаю, где ты. Меня так тянуло к тебе. Нет, мы больше не будем разлучаться. Вместе будем работать. Вместе умрем. Только теперь я понимаю, как ты был прав тогда… Ждать другой обстановки нельзя.
Снова молчание.
От ее тела опьяняюще пахло. «Милая». Любимая.
Кровь стучала ударами.
Утром провожали в дорогу Борина и Федора. Шли три версты гуськом друг за другом. Смеялись, толкали друг друга с узкой мшистой тропинки в высокую траву. Прощаясь, крепко жали руки. Провожатые остановились и вскоре скрылись из виду. Уходили четверо: Борин, Федор, Амазасп и проводник. Амазаспа додумался взять Федор. Он знал по сводкам, что в районе города расквартированы части белой дикой дивизии. Состав частей этой дивизии был преимущественно мусульманский. В дороге, да и в городе могли быть встречи с патрулями, объездами, караулами. Нужно было тут же на места суметь о 6 ъясниться с ними на их родной речи. Амо вчера сказал, что он отлично знает мусульманский язык. И Федор, не глядя на энергичные протесты командира батальона, добился нужного распоряжения. Амо и сам не возражал против прогулки, как он говорил.
Местами Борину казалось, что зеленая мшистая почва колебалась у него под ногами. Спросил у Федора. Тот тоже чувствовал это. Спросили у проводника.
— Что это земля шатается?
— А тут болото, трясина… кругом болото. Лошадьми тут ехать нельзя, земля раздастся, и поминай, как звали.
— А далеко еще такая зыбкая земля будет? — с внутренней дрожью спросил Федор.
— Версты четыре.
Желая развлечься, Федор принялся зубрить свой новый паспорт, взятый в отряде у одного партизана. «Так — Федор Миронович Курицын… Курицын. Русский, конечно. 19 лет. Ноябрь. Холост. Основных примет не имеет».
Его примеру последовал Амо. Развернул паспорт, громко прочел: «Андрей Семенович Оглоблин, 42‑х лет, женат на Елене Макаровне, трое детей».
— А как ваше имя, товарищ? — шутливо спросил Борина Федор.
— Гусь.
— Почему гусь?
— Потому, что гусь свинье не товарищ.
— Нет, серьезно.
— Да серьезно же я говорю. На, читай сам.
— Петр Савельев Гусь, — громко прочел Федор. — Гм, гм. Гусь, очень рад. А моя фамилия Курицын.
— Ха–ха–ха, — засмеялся Амо. — Сочетание фамилий занятное… Как бы нас белые на самом деле не приняли за птицу.
В пути до самого города не было никаких задержек. В первый день лесными тропинками прошли 35 верст. На ночь остановились на опушке леса, вблизи трактовой дороги. До города еще было 40 с лишним верст. Ночь стояла теплая, звездная. Усталые путники плотно поели и быстро заснули. Спали непробудным сном до восхода солнца Проснулись не сразу Проснулись, почувствовали боль в ногах. «Эх, чорт возьми, — ругался Федор, — ноги болят, отвык я братец, от ходьбы. Это плохо».
Закусили, отпустили проводника, а сами пошли в дорогу. Шли не по тракту, а по узкой тропинке, вьющейся по бугру канавы, отделявшей тракт от желтых ржаных полей. В туманной дали пропадали цепи телеграфных и телефонных столбов На тракте не было ни души.
До полудня сделали две трети пути. Вдали на бугре завиднелся город, но усталые ноги отказывались повиноваться воле. Устроили перерыв в пути. Легли в тени канавы, вповалку. Воздух был наполнен убаюкивающей звонкой трелью. Стрекотали кузнечики. Что–то тикало в траве — пищало. Над канавкой стоял монотонный усыпляющий шумок. Точно сотни часов громко тикали на перебой в траве.
Первым заснул Федор. За ним Борин и Амо.
Проснулись в шесть часов вечера. Солнце уже было на ущербе. Быстро тронулись в путь.
— Досадно, — ругался Федор, — в городе будем ночью, а это хужее, можно наткнуться на разъезды.
— Ничего, — ободрял его Борин, — зато ночью уходить и убегать незамеченными легче и разыскивать друзей под покровом ночи куда проще.
