Ладно еще, если она учует травку, – страшно, что она может что-нибудь услышать! Симон почувствовал, как загорелись уши и покраснели щеки от стыда, едва он успел подумать о том, что произойдет, если у него случайно вырвется стон.
Симон решил дождаться, когда Дория заснет, и, чтобы убить время, начал, не торопясь, чистить зубы. В зеркале ванной он заметил, что его волосы сбились на правую сторону, провел пятерней по липким от геля прядям, пытаясь их выровнять. Пора бы помыть голову… Ладно, завтра. Симон попытался вспомнить, не весь ли день он провел с такой прической, и улыбнулся себе в зеркале. У него вырвался смешок. Ну и дурацкий же у него вид с этой прической под телепузика. Он прыснул с полным ртом зубной пасты. Голова кружилась. Стало быть, он сегодня выпил лишнего в компании деда и тетки. Извращение какое-то! Макс, несмотря на свой возраст, по части выпивки мог дать фору кому угодно. После виски он открыл бутылку шабли к рыбе, а затем бруйи, чтобы воздать должное сыру. Возвращаясь в спальню, Симон с удивлением подумал, что в конечном итоге это был хороший вечер. Сардины оказались ничего себе, есть можно, хотя он и опешил, увидев плавающие в красном соусе белые кусочки.
Сказать, что Симон вначале был не в восторге от переселения к деду, – значит ничего не сказать. Он бы, разумеется, предпочел снять угол в мансарде на Сен-Жермен-де-Пре, неподалеку от университета, но из-за заоблачных цен даже на простую каморку с туалетом на площадке он, смирившись, обосновался у Макса. О том, что дед тоже был не в восторге от перспективы принять его у себя, он узнал, подслушав телефонный разговор Макса с матерью, из которого понял, что она своего родителя просто уговорила.
– Хотя бы это ты можешь для меня сделать! Раз уж ты совсем не помогал мне, когда я училась, – проскрипела она тем неприятным, сварливым тоном, которым обычно разговаривала с Максом.
Эгоизм деда был семейной легендой. В итоге Симон старался занимать в квартире как можно меньше места и проводил все время, уединившись в своей комнате, что не особенно шло на пользу его цвету лица. Он скучал по Шантийи, родительскому саду, лошадям, лесу, матери, своей комнате… Словом, по всему, от чего он два месяца назад с таким энтузиазмом сбежал в Париж.
Он открыл окно, чтобы покурить косяк, и покосился вправо, на окно Дории. Свет не горел – добрый знак. Затем он поднял взгляд на окно Анжелики. В некоторые удачные вечера он видел, как она раздевается, но теперь она, наверное, уже спит… Погасло последнее окно в подъезде «В». Лео Клайн из студии «Клайн Дизайн» наконец ушел из своего кабинета. Симон в последний раз затянулся косяком, закрыл окно, захлопнул ставни и нырнул в постель. Его мозг перелистал знакомый каталог эротических картинок, в том числе и весьма горячих, но в этот вечер Симон Ламбер заснул сразу же, только успев положить руку на ширинку трусов.
Как-то утром Мира позвонила в дверь квартиры, чтобы передать Дории пакет, который только что оставил у нее некий молодой блондин. Фредерик в роли почтальона-фотографа, умора да и только!
– Когда он заглянул ко мне, то попросил разрешения сфотографировать меня в моей ложе. Никуда не спешил, улыбался. Такого приятного человека редко встретишь. И взгляд из-за очков добрый-добрый… Я из тех женщин, которые замечают подобные вещи.
Мира подождала немного, не выпуская из рук конверты, надеясь узнать какие-либо подробности об этом ангельском посланнике.
– Спасибо, Мира! – сухо поблагодарила ее Дория, пытаясь забрать конверты.
Консьержка поджала губы:
– Он попросил, чтобы ты позаботилась о переадресовке писем. Он больше не хочет заниматься твоей почтой.
Дория закрыла дверь со вздохом. Она вспомнила, что принесла с собой пачку конвертов в тот день, когда ходила за своими вещами, и положила их на письменный стол, пообещав себе разобрать их позднее. Она уложила письма красивой прямоугольной стопкой, села за стол и взялась за работу. Сначала она поискала отправителя, от которого можно было ожидать хороших новостей, например чека или приглашения на крутую вечеринку, но не нашла ничего. Зато отыскалось три письма от ее банкира. У Дории с шестнадцати лет был счет в Генеральном банке. По странной иронии судьбы, тот же банк являлся собственником особняка, в котором жил Макс.
В первом конверте банковская выписка уведомляла ее о перерасходе в четыреста евро и, следовательно, об отказе в оплате по последнему выписанному ею чеку. Во втором конверте было уведомление о необходимости как можно скорее исправить ситуацию. В свежей почте было напоминание о банковских расходах за месяц – всего-навсего тысяча пятьсот евро: банковские комиссионные, оплата уведомлений и расходов на процедуры банка и налоговые сборы. Кроме того, банкир просил ее как можно скорее с ним связаться.
Дория отложила письма с бьющимся сердцем. Тысяча пятьсот евро! За какие-то несчастные четыреста евро перерасхода…
