Они долго молча сидели друг против друга, газ со свистом выходил из наполненных бокалов, как только паровоз резко дергал состав, шампанское проливалось на столик. Принесли вареных цыплят, но Глэдис к ним даже не притронулась. Чарли съел обе порции и один выпил всю бутылку. Теперь он почувствовал тяжесть в желудке, ему казалось, что сейчас он похож на раздувшуюся пивную бочку.
Поезд лязгал, громыхал на стыках, и в ушах у них стоял звон. Состав мчался в заснеженной ночи. Проводник убрал со стола, унес посуду, и Чарли, сняв пиджак, сел рядом с Глэдис. Попытался заняться с ней любовью, но она позволила ему только поцеловать и робко обнять себя, как тогда, до того, как они поженились. Когда он попытался расстегнуть пуговички у нее на платье, она оттолкнула его.
– Подожди, подожди!
Она вышла в туалет, чтобы надеть ночную рубашку. Он долго ждал ее возвращения. Что она там делает, с ума сойти можно, возмущался он. Он сидел в пижаме, чувствуя на себе ледяную струю зимнего воздуха, задувающую в купе через трещину в окне, у него уже зуб на зуб не попадал. В конце концов не вытерпел, забарабанил кулаком по двери туалета.
– Что там с тобой? Что-то случилось, Глэд?! В чем дело, дорогая?
Наконец, она вышла в своем мягком кружевном пеньюаре. Сколько же на ней косметики, удивился он. На дрожащих губах – толстый слой помады.
– Ах, Чарли, давай не будем заниматься этим в вагоне, все это так ужасно!
Вдруг Чарли охватил приступ гнева. Он никак не мог совладать с собой.
– Но ты ведь моя жена! – заорал он; – Я твой муж, черт побери!
Он выключил свет в купе. Взял ее за руки, такие холодные, просто ледяные. Рывком прижал ее к себе, чувствуя, как налились мышцы на руках за ее тонкой нежной спиной. С каким наслаждением он разрывал ее кружева, шелковую ткань.
После того как все было сделано, она вытолкала его со своей полки, и он лег на другую, завернувшись в одеяло. У Глэдис вытекло очень много крови. Никто из них так и не сомкнул глаз до самого утра. На следующий День она была ужасно бледной, кровотечение не останавливалось, и они стали уже опасаться, как бы не пришлось где-нибудь остановить поезд и не вызвать врача. К вечеру ей стало лучше, но все равно она ничего не могла есть. Весь день она пролежала в полусне на полке, а Чарли с кучей журналов на коленях сидел рядом, держа ее за руку.
Когда они сошли с поезда в Палм-Бич, им показалось, что они вырвались из тюрьмы на свободу. Повсюду – зеленая травка, изящные раскидистые пальмы, живые изгороди из просвиряка. Увидев большие просторные комнаты их углового номера в «Ройал Поинеана», где она непременно хотела поселиться, потому что именно здесь останавливались во время своего свадебного путешествия ее мать с отцом, гостиную, битком набитую букетами цветов, присланных ее друзьями, она кинулась на шею Чарли, не дождавшись, пока выйдет рассыльный.
– Ах, Чарли, прошу тебя, прости меня, я на самом деле была такой злюкой, просто чудовищной.
На следующее утро они уже после завтрака спокойно лежали рядышком в широкой кровати, такие счастливые, и смотрели через окно на океан за чередой густых пальм, вдыхали свежий морской воздух и прислушивались к гулким ударам прибоя.
– Ах, Чарли, – сказала Глэдис, – давай постараемся, чтобы у нас всегда был так, как сейчас!
Их первенец родился в декабре. Мальчик. Они назвали его Уэтли. Из больницы Глэдис не вернулась в их квартиру, а прямиком направилась в новый дом в Гросс-пойнте, где так чудно пахло краской, древесиной и сырой штукатуркой. Учитывая расходы на пребывание в больнице, счета, присланные за новую мебель, за рождественские подарки, Чарли пришлось снять с банковского счета двадцать тысяч долларов. Теперь он проводил гораздо больше времени у телефонного аппарата, в постоянных переговорах с офисом Нэта Бентона в Нью-Йорке. Глэдис накупила себе кучу новых нарядов, а по всему дому в вазах из матового стекла стояли букеты гиацинтов и нарциссов. Даже на ее туалетном столике в ванной комнате была вазочка с цветами. Миссис Уэтли сказала Чарли, что Глэдис унаследовала такую страстную любовь к цветам от своей бабушки Рандольф, так как они с мужем никогда не могли отличить один цветок от другого.
У них появился второй ребенок, девочка. Глэдис еще в больнице, лежа на белых подушках с таким изможденным, осунувшимся желтоватым лицом, рядом с громадным букетом словно мерцающих белых орхидей, за которые Чарли пришлось выложить в цветочном магазине по пяти долларов за штуку, сказала, что хочет назвать их девочку Орхидеей. Но после долгих споров все же решили назвать ее Маргерит в честь бабушки.
