– Или взять хоть другого моего соседа – Васильича, – увлеченно продолжал хозяин. – Этот не то что Евсеич, ума палата, решил не обычных, а беконных свиней разводить. Чтоб, говорит, у них не одно сплошное сало на костях росло, а вперемешку: то сало, то мясо, то сало, то мясо. За такой, говорит, продухт, вдвое больше в Южноморске платят. Ага, заплатили ему вдвое больше. Как за постную свинину. Вдвое больше, чем за тощего кролика…
– Разорился? – сочувственно вопросил Александр Николаевич.
– Кто?
– Ну, этот, как его… Васильич…
– Зачем разорился? С Евсеичем они скооперировались: апельсины евонные Васильича свиньям скармливают, маринованным салом торгуют…
– Вот видишь, батя, можно, значит, с нами дело иметь! Не такие уж мы иностранцы…
– Вы – хуже! Народ портите. Ему теперь пятизвездюльные готели подавай, а на наши светелки он несогласный. Нет, говорит, у вас никакого серви́зу, а из развлечений одна водка да мордобой… Опять же молодежь нашу совращаете…
– Так это же хорошо, отец! Народ к достойной жизни тянется, к культуре, к цивилизации… Твои-то дети тоже ведь в этой дыре оставаться не захотели…
– Мои дети, – задумчиво повторил хозяин. – Мои дети – отрезанный ломоть. Такого учудили, что… – и он, махнув рукой, вытряхнул из пачки беломорину, продул, промял ее как следует, с чувством закурил.
– И что же они учудили, батя?
– Кто?
– Дети твои.
– Какие дети?
– Как какие?
– А так. Никаких дитев у меня нет. Был один, да и тот…
– Что? Несчастный случай?
– Вроде как. На иностранце женилась. То ли немчуре, то ли ляхе. И тю-тю – за кордон.
– Женилась? – впал Аникеев в легкое туповатое недоумение. – Замуж вышла?
– Замуж? – усмехнулся Пантелей. – Замуж приличные девки выходят. А эта – женилась…
Аникеев закурил, задумался. Лампочка над столом трижды мигнула. Затем, через паузу, проделал это еще дважды. Аникеев подобрался, приготовился к сюрпризам: смахивает на условный стук…
– А вот и он, легок на помине, – усмехнулся хозяин.
– Кто?
– Да зятек. Несостоявшийся… Сейчас вместе и повечеряете.
Пантелей встал и направился к калитке. Аникеев с напряженным интересом уставился ему вслед. Калитка открылась, и во двор ступил первый плейбой Южноморска, он же – директор и совладелец пресловутой «Амфитриты», господин Кульчицкий собственной сиятельной персоной. Аникеев вскочил на ноги, мучительно соображая, как ему вести себя в создавшейся ситуации. Кульчицкий, увидев детектива, остолбенел; лицо его исказилось аналогичными затруднениями.
– Вы чего? – удивился простодушный хозяин. – Чи не знакомы?
– Выследил, ищейка, – прошипел сквозь зубы Кульчицкий. – Ну, давай, зови своих мусоров…
– Это еще вопрос, кто кого звать будет, – огрызнулся сыщик.
Пантелей, усмешливо улыбаясь, переводил довольный взгляд с одного любителя борща на другого.
В фойе отеля «Фанагория» толпилось множество откормленных мужчин в возрасте от двадцати двух до пятидесяти четырех, одетых в темные деловые костюмы с однотипными значками на лацканах пиджаков: «Привет! Я – Костя!», «Здорово! Я – Леха!», «Наше вам с кисточкой! Я – Спиридон!»[63] И так далее. Участники Всероссийского слета плейбоев (которых приветствовал протянутый через все фойе транспарант с мудрым изречением Д. Джордана: «Жалок воистину тот, кто ищет себе дешевой жизни»), а также новоиспеченные студенты-заочники Южноморской Академии Научного Плейбоизма обменивались впечатлениями о вводной лекции, прочитанной высоким американским гостем, знаменитым плейбоем Стэнли Дж. Эбботом в конференц-зале отеля. Чуть поодаль сверкало самоварным золотом предупреждение администрации о том, что за нравственный облик своих постояльцев гостиница ответственности не несет. И как бы в подтверждение благих намерений администрации, непосредственно под упомянутым предупреждением завораживала глаз доходчивая реклама бордель-бани, проникновенно расписывающая сказочные великолепия «голубых», «розовых» и «радужных» залов, любовную сыгранность отделения «группен-секса», экзотическое разнообразие персонала секции «животнолюбов», высокий международный класс мастеров «секс-массажа» и «секс-макияжа». Откровенно говоря, далеко не у всех хватало терпения, хладнокровия и моральной выдержки дочитать эту застенчивую похвальбу до конца; большинство жертв всеобщей грамотности срывалось в направлении Бульвара Терпимости, не прочитав и половины. Правда, отдельные высоконравственные особы, избирали иной маршрут, более извилистый и менее приятный: администрация – мэрия – полицейский участок – невропатолог – вокзал (аэропорт). Что касается господ плейбоев, оживленно общавшихся в опасной близости от соблазна, то на их закаленные изысканным распутством души такого рода искушения действовали скорее отрезвляюще, поскольку в их среде ценилась прежде всего спонтанность, тогда как от рекламы бордель-бани за версту разило коммерческой обдуманностью игривых намерений.
