– Без шуму и пыли, – пробормотал генерал, бросаясь обратно в вареничную. Там он привычным движением предъявил всполошенному персоналу свои корочки и обнародовал приказ: во-первых, немедленно провести его черных ходом во двор; во-вторых, никому о нем, даже варте не заикаться, иначе… Но персонал не пожелал выслушивать всякие ужасы о том, что с ним станется, ежели он сдуру посмеет ослушаться такого гарного пана начальника, тем более, что он и не собирался ослушиваться, он всего лишь слушать не стал.
Перед черным ходом, то есть выходом, генерал вдруг оказался вооруженным небольшим, но ужасно черным пистолетом, угрожая которым, заставил администратора, провожавшего его, выйти во двор и осмотреться. Облитый потом администратор вышел на негнущихся ногах, осмотрелся, чуть не упал в обморок, но все же сумел дотащиться обратно к черному входу и убедить бандюгу с корочками и стволом, что все тихо.
– Ну смотри у меня! – поблагодарил его генерал и, низко пригибаясь, выскочил во двор.
Не успел он сделать и трех поспешных шагов, как откуда-то из зеленой тьмы палисадников грянула автоматная очередь. Генерал сделал еще полтора шага и повалился ничком на асфальт, истекая кровью и посылая мертвеющими губами подлым москалям страшные проклятия, которых, увы, никто, кроме, может быть, Бога, не услышал, и для потомства не запечатлел.
Тем временем у москалей в их пресловутом Кремле царило великое оживление в рядах чиновной рати – как местной, то есть кремлевской, так и пришлой, в смысле, правительственной. Президент, после затяжной, но непродолжительной болезни, прибыл, наконец, на свое законное рабочее место, водворился в своем кабинете и приступил в полном объеме к своим тяжким обязанностям: руководить, указывать, внушать, снимать стружку, уламывать, вникать в суть, разбираться с советчиками и их советами, наказывать отступников, приструнять врагов, привечать потенциальных друзей, – словом, энергично изнашивать личную задницу во славу отечества, бдеть у заветного кормила на радость россиянам и зависть врагам.
Кремлевские дьяки летали по коридорам власти на цирлах с сияющими физиономиями именинников. Баста! Кончилось время барвихинских лизоблюдов! Есть теперь и кремлевской свите кого играть, надоело репетировать! Пусть непосвященные, лишенные государственной жилки умники твердят сколько угодно о том, что вся эта политика с ее неизменными паблисити и политесом есть всего лишь задрипанное шоу, мыльная оперетка с ограниченным набором примитивных сюжетных ходов. Уж кто-кто, но кремлевская челядь прекрасно знает: и власть, и блага, и подлости, и инфаркты, и редкие проявления порядочности здесь самые что ни на есть настоящие, а страсти порой достигают шекспировских высот. Нет, недаром вечно кипит этот котел с восхитительным варевом, и не зря вечно толчется вкруг него, теснясь и напирая, толпа прихлебателей…
Вот и сегодня кого только не встретишь в этой передней всероссийского пронырства: вельможи, сановники, воины, законотворцы и прочие избранники и переизбранники сливок общества, – все проникли, просочились, прорвались, смешались в сплошную массу волнуемых патриотическими побуждениями государственников. Умны господа политики по разному, но безумны все одинаково: если и не попадут на прием к Самому, то хотя бы за развитием обстановки понаблюдают, хрен к носу прикинут, полезной информацией разживутся. В кого ни упрись взглядом, все как на подбор лихие, бывалые, высокопоставленные человеки, недаром в люди выбились, в людской оказались. Но особым вниманием пользуется моложавый секретарь-распорядитель со всепонимающим выражением лица: все поймет, все простит, обо всем позаботится. Наглядное воплощение принципов поступательного гуманизма. Некоторые из вышедших из употребления сановников прочат ему блестящее будущее, если, конечно, раньше на какой-нибудь ерунде не погорит. Ерунда же у российских политиков одна – сауна с блядями. И отказаться невмочь, и светиться голой задницей на весь мировой истеблишмент не хотца… Ну да черт не выдаст, свинья не съест, Бог простит, хозяин не заметит. Тем более, что преданность с порядочностью в нем не удерживаются, так и прут, так и лезут наружу. Слепой и тот увидит. А не увидит, добрые люди подскажут, внимание обратят, неписаные правила растолкуют, канцелярскими тайнами поделятся. Не за спасибо конечно и даже не за бутылку самолучшего французского коньяку. Такая роскошь, как кредит доверия, здесь не практикуется; все расчеты ведутся исключительно наличными, как на базаре, правда, без присущей этому почтенному заведению корректности.
В разных концах приемной залы расположились три серых кардинала – бывший, настоящий и будущий, – отмеченные одной на всех печатью угрюмой загадочности. Стоят себе в государственном безмолвии, спесиво поводя очами, словно они сами по себе, а преданные хороводы вокруг их особ – это так, броуновское движение чиновных масс.
