И вновь белокрылый голубь совершает короткий перелет из кожаной папки на полированную поверхность верховного письменного стола державы. И снова взгляд исподлобья. И опять слетают с начальственных уст вопросы государственного значения. Сколько сил, сколько средств, каков срок исполнения? Кто ответит головой за срыв благого начинания?.. И вновь в ответ почтительно склоненная голова, самоотверженные речи о готовности лечь личными костьми, лишь бы направить в прогрессивное русло общий ход истории в отдельно взятой стране. Ну смотри, парень! И парень смотрит… петухом-победителем, выходя в приемную. Темный костюм строго темнеет, рубашка торжественно белеет, галстук радостно синеет и даже шелковые носки пытаются внести в общее ликование ансамбля свою лепту. Дьяки понимающе улыбаются и зорко переглядываются, семафоря друг другу о том, что знаменитый принцип добывания официальной истины, предписывающий поднапускать туману, чтобы что-нибудь прояснить, опять сработал. И как ему не надоест безотказно срабатывать?..
Меж тем президент, откинувшись на спинку индивидуально подогнанного кресла, предается служебным размышлениям, плавно переходящим в философские думы – как то им, собственно, и полагается согласно статусу. Вот ведь, думает хозяин кабинета, даже названия у этих городов почти неразличимы, и расположены оба на юге, а как по-разному живет в них народ! Словно не в одной стране, а в двух противоположных… Господи, как же ты велика, Россия-матушка! Ни умом тебя не понять, ни душой не вместить, ни верой не утешить, ни реформами не охватить. Глядишь и не знаешь, то ли команду сменить, то ли правительство, то ли самому удалиться? Пусть кто-нибудь другой попробует побыть белой лебедью в одной упряжке с раками да щуками… Он прислушивается к себе, но его пророческая печень упорно молчит, пребывая в профаньем бесчувствии всего залеченного организма. Президент вдруг морщится от прилива тошноты, вызванной не столько содержанием дум, сколько самим процессом, определяемым этим жалким словом – «думать». Не захворать бы, понимаешь, по новой. Не дать врагам повода для клеветы и напраслины…
Выехав с частной дороги на общественное шоссе, Кульчицкий облегченно вздохнул и прибавил газу. Вообще-то в Южноморске не принято являться на званые обеды на личном автотранспорте без наемного шофера. Считается оскорбительным для хлебосольства хозяев, поскольку по тем же неписанным законам, заведомых трезвенников кормят на кухне (логика простая, но доходчивая: вы покушать пришли – вот вам с пылу с жару). Но сегодня Кульчицкому было не до церемоний. Весь день в приятных бегах, в счастливых хлопотах, в напряженных переговорах, в скрупулезных подсчетах, в философских размышлениях… Можно было бы конечно нанять лимузин, но об этом следовало побеспокоиться заранее. А в последнюю минуту, кроме как на такси, рассчитывать не на что. Но тут телезвездочка встала на дыбы: чтобы она к Лядову, да на такси? Только через твой труп, Кульчуня! Но «Кульчуня» помирать не собирался. Во всяком случае, не сейчас и не по такому поводу. Назревал классический конфликт между должным и сущим, который удалось избежать единственно благодаря широте миллиардерской натуры хозяина.
– Станислав Эдуардович, голубчик, да к черту традиции! Приезжайте хоть верхом на пони!
Вот Станислав Эдуардович и прибыл верхом… на собственном кабриолете. Против открытого мерседеса телезвездочка возражать не стала. Ну еще бы – вся на виду: рядом с самим Кульчицким едет к самому Лядову! Но вместо того чтобы молча, затаив дыхание от переполняющих чувств, переживать величие момента, она тарахтит безумолку, теребя Кульчицкого наводящими вопросами. А правда ли, что Лядов гетеросексуал без вредных привычек? Что, совсем без вредных? Ни садо, ни мазо, ни золотого дождичка в четверг?.. Станислав Эдуардович отвечал односложно, только тут начиная соображать, какую свинью он своим приглашением телезвездюльки на званый обед собирается подложить под Лядова. Причем не только в прямом, но и в переносном смысле. Ибо на ком, как не на ней лежал минувшей ночью Станислав Эдуардович, то и дело упуская из виду смысл своего на ней прозябания, так что порой сам себе удивлялся: чего это ради его сюда занесло и какого результата он надеется достичь, студя свою голую задницу на кондиционированном сквозняке?.. Впрочем, может быть миллиардерам именно такие по нраву, кривил душой Кульчицкий, знал, что кривил, каялся, но, тем не менее, продолжал в том же сомнительном духе надежды на лучшее для всех: как вместе и поврозь, так и оптом и в розницу.
Приезжать на вечеринку с одной, а уезжать с другой – в порядке вещей плейбойской практики. Но линять одному, сбагрив подружку не чающему худого хозяину, – это уже афронт, несмываемое пятно на репутации плейбоя.
– И хрен с ней, с этой репутацией, – думал про себя Станислав Эдуардович, улыбаясь не столько зримо, сколько мысленно. – Мне она отныне до лампадки…
