Я вбирал запахи, краски, звуки этой простой жизни, и мне казалось, что мой дом рядом, за этими заснеженными, немного похожими на те, что между Алуштой и Судаком, горы. Вдруг появились желтоклювые дрозды.
— Это они хлебный дух учуяли, — замечает Гафар.
Он срывает лимон с дерева, растущего в комнате, и начинает готовить чай. Вскоре собираются все. Фатьма-ханум вносит только что испеченный чурек. Разламывает чурек пополам и протягивает мне половину...
ВСТУПЛЕНИЕ
Было темно и холодно. Дула февральская вьюга. Снежинки реяли в воздухе, будто клочья разорванной паутины.
Я сидел, нетерпеливый и встревоженный. Не мог дождаться взлета. Незаданные вопросы томили меня.
Я журналист и молодой отец. (Не знаю, что ставить на первое место.) У меня двое сыновей, маленьких пока что. Они часто меня озадачивают. И я тогда просто не знаю, как правильно себя вести с ними. Поэтому, когда редакция поручила мне встретиться с настоящим педагогом, я с удовольствием взялся за это.
Адрес: город Херсон, средняя школа № 7. Там работает народный учитель Советского Союза Черненко Юлия Николаевна...
ХОЗЯЙКА
Первые минуты разочаровали. Простоволосая женщина в застиранном ситцевом платье поглядывает на меня с любопытством и плохо скрытой настороженностью. Приносит борщ, потом котлету с картошкой, радуется моему аппетиту. Куда-то звонит, чтобы устроить меня на ночлег. Почему-то подумалось, что она хочет спросить у меня документы, но не решается. От этой мысли возникла стеснительность, я неловко полез в портфель, вытащил паспорт, перелистал и сунул обратно. И долго не исчезало ощущение диссонанса между ожидаемым и действительным.
От людей заслуженных, признанных ждешь чего-то необычного. А тут — стоптанные тапочки, певучие слова, невысокий «штиль» разговора...
Детей у Юлии Николаевны нет, насколько я вижу. Тут же переспрашиваю и убеждаюсь — нет. Показалось или она слегка нахмурилась, когда я спросил про детей?..
ДОМ
Квартира озадачивала. Она не была оплотом, крепостью. Это сразу чувствовалось. Вещи только необходимые допускались в квартиру... Стол, стулья, трехстворчатый шкаф, телевизор, секретер, сервант. Наскоро застланный пледом диван. Их не любили, им не поклонялись. Их необходимость признавали. Сервант не блистал хрусталем, стол и шкаф не блестели лаком, зато секретер «блистал» книгами. Здесь было много педагогики и приложения к «Огоньку» разных лет — собрания сочинений русских и зарубежных классиков.
— От отца книги! — сказала Юлия Николаевна. — Очень он жалел перед смертью, что нечего ему детям оставить. Одни книги!.. Он сады разводил, мой отец. Большие плодовые сады. Сдержанным был, с чувством собственного достоинства. И меня тому же учил. Помню, я в детстве пела хорошо, танцевала, стихи читала. Может, и артистка бы из меня получилась, а? Как думаете? Отец на моих выступлениях не бывал. Только однажды вышла на сцену, и вдруг его очки в зале. Я даже растерялась, запнулась, когда читала. А он потом дома ничего не сказал — будто и не был на концерте. Он любил дело свое ощущать — видеть его, держать его, дышать им, уставать от него. Землю вскопал — дело, ветви подрезал — дело. А слова говорить — разве это дело! Так и я, глядя на него, училась действовать, а не мечтать. И артисткой не стала, как видите!..
Юлия Николаевна замолкла, ожидая моих реплик, вопросов. «Она красивая! — вдруг подумалось мне. — Почему я раньше-то не заметил? Черные брови, черные волосы, гибкая фигура, ясные молодые глаза. Никак не дашь больше тридцати пяти».
— Извините за любопытство, — спросил, — у вас на шкафу так много бумаг! Вон сколько пачек! Это что, макулатуру, что ли, собираете? У нас в Ленинграде двадцать килограммов сдашь — абонемент на дефицитную книгу получишь. У вас, наверно, тоже так?
— Макулатуру? — засмеялась Юлия Николаевна. — Вы думаете, это вся «макулатура» тут, на шкафу? Еще диван ею битком набит! Пойдемте покажу вам, сколько этих бумаг у нас с мужем!
Она повела меня в другую комнату. На платяном шкафу и за ним, возле стенки, громоздились кипы «макулатуры». Ею же был битком забит книжный шкаф. Она же лежала на столе и, аккуратно упакованная, под ним.
— Это методика! — сказала Юлия Николаевна. — Целую жизнь собирала! Каркас, костяк педагогики!..
СЕМЬЯ
Петр Алексеевич плотный, слегка погрузневший с годами. В нем была основательность много пожившего человека. Но шутил он остро и легко, что показывало его душевную расторможенность, внутреннюю бодрость.
Как я понял, они жили с улыбкой, постоянно подшучивая друг над другом — по-доброму, по-ласковому, без едкости и желания задеть. Самый правильный, на мой взгляд, стиль отношений.