Навстречу кто-то бежал. Пронзительно повизгивал снег. Муренкова присмотрелась: откидывая валенки в стороны и поводя плечами, бежала хохотушка Нюра Хохлова. Платок сбит на затылок, шуба расстегнута. «Неужели выпила?» — с сожалением подумала о своей бывшей ученице Наталья.
— Наталья Борисовна! — еще издали закричала Хохлова. — Наталья Борисовна! — Девушка подбежала и выдохнула: — Сергуня Чудин пропал.
— Что значит пропал? Застегнись.
Хохлова послушно стала застегиваться.
— Я уж всех пацанов обегала, всех соседей, нигде нету. А мороз-то, а-а... — жалобно протянула девушка.
— Так с чего он пропал-то? — удивляясь своему раздражению, спросила Муренкова.
— Да все старое. Стал этот дурак драться, гоняться за Клавкой, та в голос. Бил ее, бил, пока мы не подошли... Ну отец с братаном накостыляли ему да связали, а Клавка на полу стонет: Сережа, Сережа, возверните его. Мы хватились, нету нигде. А мороз-то...
Наталья хотела спросить, когда, сколько часов назад это случилось, но вдруг почувствовала, что не может произнести ни слова. Легкая тревога, едва зародившись, уже превратилась в тяжелый, отнимающий и голос и силы страх.
— Ты у Юльки была? — выдавила Муренкова. — Он часто к ней ходит.
— Да была, была, ее самой нету.
— Так, стоп. Постой...
И тут Наталья вспомнила: сон-трава! Ну конечно же!
Она схватила за руку Нюру, и они побежали к Покровской горе.
— Понимаешь, — пыталась на бегу объяснять Муренкова, — я ему сказку про сон-траву рассказала. Дура, идиотка...
Хохлова ничего не понимала, да и не слушала.
— Я еще когда говорила, — твердила она, — что его сажать надо, я сколько раз говорила. «Ценный механизатор»... Стрелять таких ценных механизаторов.
Они быстро устали, прекратили бежать, а у подножия горы и вовсе остановились. Подняв головы, пытались отдышаться. Обломок храма чернел в высоте.
Наталья вдруг повернулась и несколько секунд отрешенно смотрела на Нюру. Потом громко охнула и, ни слова не говоря, побежала обратно.
Воздух сжигал легкие, ноги стали совсем как чужие, двигались сами по себе независимо от сознания. Ничего не видя, не слыша, она миновала поселок. Она уже и не бежала, по сути, а сгорбленно карабкалась на пригорок к своей библиотеке, но ей продолжало казаться, что она все еще бежит, бежит...
Он спал на крыльце, натаскав из сарая соломенной трухи. Он свернулся калачиком, и в таком положении она внесла его в дом, положила на кровать и, лихорадочно вспоминая, что в таких случаях положено делать, стала звать: «Сергуня! Чудин!» Она слышала свой собственный голос — он показался ей не столько жалким, сколько одиноким и гулким, и впервые за два года у нее промелькнуло в сознании, как этот дом велик для нее.
«Люди, — сказала она вслух, — где же люди?» Муренкова выбежала на крыльцо и закричала в темноту: «Лю-у-ди-и-ы-ы!» В надрыве крик искажался, становился похожим на вой. Потом она включала и выключала свет в доме, надеясь, что этот сигнал увидят и поймут его смысл... Она подошла к мальчику, вгляделась в его мертвенно-белое личико, ярко выделявшееся на красном одеяле, и тут поняла, что боится к нему притронуться. Будильник на тумбочке оглушительно тикал.
Но вот Сергуня пошевелился и что-то невнятно сказал. Муренкова очнулась, быстро, но осторожно начала его раздевать, повторяя: «Говори, говори, Сережа, родной, ну не молчи, говори...» И мальчик, словно понимая, о чем его просят, бормотал, бормотал что-то, может быть, рассказывал свои сны.
Сидит, смотрит волчонком: худая, изможденная, глаза лихорадочна блестят; до сих пор с ней случаются голодные обмороки. Дразнят ее: «Обжора — три котла!»
— Аня, — говорит Светлана Николаевна как бы между прочим,— у меня к тебе просьба...
Аня отводит глаза в сторону. Она не верит директору. Она мало верит взрослым.
— Позанимайся с моей дочерью математикой, — ровным тоном, уважительно продолжает Светлана Николаевна.
Аня молчит.
— Договорились? — спрашивает Светлана Николаевна.
Ни слова в ответ.
— Ну, хорошо, иди, — говорит Светлана Николаевна. — Надумаешь — скажешь мне. Я буду ждать.
Аня встает со стула и быстро выходит из кабинета директора.
Некоторое время Светлана Николаевна задумчиво смотрит в окно. Осень. За оградой детдома — колхозные поля; картофель выкопан, свекла убрана, но в поле монотонно урчит и урчит трактор.