А Светлана Николаевна, что ж, она потому и пошла сюда, потому и согласилась принять детдом, что почувствовала в себе неожиданную и страстную обиду за ребят: как же так, почему так получается?! Ведь не кого-нибудь, а сирот и обездоленных обижают, обманывают, а потом их же еще и воспитывают. С какой душой? С какой совестью? В то время она работала в школе — тут же, рядом, преподавала русский язык и литературу, и вот когда услышала всю эту историю про детдом... Имело значение и то (может быть, решающее), что Дмитрий, муж, тоже бывший детдомовец. Больше того, детдом, в котором воспитывался когда-то Дмитрий (в войну и после войны), находился как раз в их районном центре, а со временем переместился сюда, в большую колхозную деревню, которая вольно раскинулась среди лугов, полей и лесов, на берегу неширокой, но полноводной и богатой рыбой реки Тик. У Дмитрия, мужа, характер был нелегкий: по природе своей добрый, отзывчивый человек, он мог иногда сорваться, накричать — буквально из-за пустяка. Светлана Николаевна объясняла это только тем, что у него было трудное детство, жалела его, прощала ему все. А когда впоследствии случилось так, что оба они, муж и жена, стали работать учителями вот в этой деревне, где школа и детдом стояли бок о бок, Светлана Николаевна не могла без внутренней боли и сострадания смотреть на детдомовских ребят: ей все казалось, что среди них она видит маленького Диму, своего мужа, что когда-то вот так же он жил без матери и отца, нелюдимый, недоверчивый к ласке, доброму слову, и у нее в душе росло чувство невольной вины перед этими ребятами и девчонками.
Детдомовцы учились в той же школе, что и деревенские ребята, это была их родная школа, и все же в каждом классе, где она преподавала русский язык и литературу и где вперемежку сидели и те и другие ребята, можно было безошибочно определить, кто — детдомовец, а кто — из-под родительского крыла. У детдомовцев иные глаза, иная реакция на одни и те же слова взрослого. Даже иная этика. Иные представления о добре и зле, о силе и слабости, о честности и подлости. Откуда в ней возникло это мучительное, изнуряющее чувство вины перед ними? Иногда ей даже стыдно было своего тихого семейного счастья: вот у нее муж, дочь, квартира, работа, приносящая радость и удовлетворение, а рядом детдом, ребята и девчонки, живущие без матерей и отцов, какой-то непонятной для нее, обособленной и, как ей казалось, далеко не счастливой жизнью. Так как же она может быть спокойной, равнодушной, довольной собой? И когда однажды ее вызвали в роно и после долгого предварительного разговора предложили стать директором детдома, она сначала внутренне испугалась той ответственности, которая ляжет на ее плечи за судьбы детей, а затем, подумав и взвесив, а главное — вспомнив свое постоянное чувство вины перед детдомовцами, дала согласие, даже не посоветовавшись с мужем.
И вот тут-то и произошло непредвиденное.
Оказалось, Дмитрий был категорически против, чтобы она работала директором детдома.
Чего-чего, а этого она никак не ожидала.
— Ты ничего не понимаешь в этой работе, — горячо говорил он. — Мало сострадать, сочувствовать, надо прежде всего знать дело. А его ты не знаешь и не можешь знать. Это все только женские сантименты: ах, люблю детей, ах, как жалко их, ах, не могу смотреть на сирот спокойно!.. Не сантименты нужны — нужен волевой, сильный человек, который бы перевернул жизнь в детдоме. Да и не только в нашем детдоме...
— Что ты имеешь в виду?