Я был молодым, горячим и честолюбивым ослом. Сознательно употребляю это слово, поскольку не могу подобрать более удачного. Я приходил в телячий восторг, когда встречал свое имя в газетах, когда слышал на улице ласкающий шепот: «Вот он, молодой и талантливый…» Для меня вся эта мишура была как дождь для высохшей земли. Меня буквально распирало от этой внезапной славы, и я просто обижался до слез, когда в литературных обзорах меня не упоминали. Я еще не знал тогда, что у известности есть обратная сторона, я ее просто не замечал. Представляю, как удивительно глупо я выглядел, когда, задрав нос, бесцельно бродил по улицам своего родного города, бродил напоказ… Шли годы, и многое я начал воспринимать иначе. Я умнел. Мне становилось неприятно, когда меня узнавали. Я готов был лопнуть от досады, когда женщина в трамвае, которой я отдавил ногу и которая справедливо обозвала меня бегемотом, неожиданно краснела и извинялась: «Простите, пожалуйста, я вас не узнала». И вокруг меня немедленно образовывался вакуум: передо мной расступались, мне уступали место и своим искренним уважением доводили до того, что я как ошпаренный вылетал из трамвая на первой же остановке.
Я думал, что это эпизоды в моей жизни. Я ошибался. Я основательно влип. Известность прицепилась ко мне, как злая осенняя муха. Прошу вас, не поймите меня превратно, но я уже не могу, как все люди на свете, орать на футболе: «Гол! Тама!» – не могу, потому что на меня смотрят. Когда ко мне приезжает старый приятель и я мчусь в магазин за бутылкой коньяка, продавцы перемигиваются и шепчутся. Мне рассказывали – о чем. «Понимаете, почему его последнюю книгу ругали? Пьет, голубчик!» В бассейне на меня смотрят так, словно я татуирован с головы до ног. Я совершенно потряс работников телефонного узла своим заявлением, вернее, требованием снять у меня на квартире телефонный аппарат. А что я мог сделать? Ты изнемогаешь, никак не можешь схватить подходящую фразу за скользкий загривок, наконец хватаешь – и звонок! «Привет, Юрий Палыч, Жбанов говорит, помните, у вашего двоюродного брата Пети на дне рождения познакомились? Да я так, узнать как и что. Как здоровье? У меня, знаете, вчерась ишиас разгулялся…» И ты, бледный от негодования и злости, намертво забыв уже пойманную фразу, слушаешь бессвязный бред про ноющую поясницу и мечтаешь про себя: «Эх, если бы его сейчас же, у телефона, так скрутило, чтобы он завизжал! Эх! Все простил бы!» Иной раз за неделю я не мог написать ни единой строчки.
Но ведь я тоже имею право на труд! Я тоже хочу работать! Я не успеваю отвечать на письма, целую неделю, как жулик от милиции, я скрывался от начинающего молодого литератора, который, судя по его письму, приехал специально для того, чтобы посоветоваться со мной.
Юрий Павлович встал и быстро прошелся по купе. Потом взглянул на нас и снова улыбнулся своей совсем юной улыбкой:
– Знаете, поэтому я люблю поезда. Здесь – все проще! Здесь из всеми загнанного, задавленного известностью литератора я поднимаюсь до уровня обычного нормального человека, здесь я – не хуже других!
Толстяк на верхней полке громко рассмеялся:
– Неожиданная, черт возьми, ситуация! Ну и жизнь у вас, не позавидуешь! Я как тигр рычу, если мне в воскресенье мешают кроссворд разгадывать, а тут… Вам помочь, папаша? – спросил он у Сергея Сергеевича, который, почему-то волнуясь, распаковывал увесистый тюк.
– Я сам! – срывающимся голосом ответил Сергей Сергеевич. – Дорогой Юрий Павлович! Я и есть тот самый молодой начинающий литератор, который к вам специально приезжал. Я написал роман в шести томах, плод моей пятилетней умственной работы. Нам ехать три дня, дорогой Юрий Павлович, вы как раз успеете прочесть!
Юрий Павлович остекленевшими глазами смотрел на трехпудовую гору рукописей. Он был разбит наголову, повержен в прах.
– Н-да, – вымолвил толстяк и, нагнувшись, шепнул мне: – Вот бедняга! А ведь мог как все люди быть! Верное слово: тяжкое оно бремя – слава!
Степан Васильевич Кукин неожиданно почувствовал, что его плечи пригнуло к земле тяжкое бремя популярности. Случилось это в тот день, когда его назначили директором института.
Зазвонил телефон, и… началось!
– Степану Васильевичу наше с кисточкой!
– Здравствуйте, – сдержанно произнес директор.
– Как живем, хлеб жуем, Степан?
Директор поежился:
– Простите, с кем имею честь?
– Ишь ты, друзей уже перестал узнавать! Мышкин приветствует, Илья.
Степан Васильевич доподлинно знал, что среди его знакомых нет Мышкиных. Смущаясь, он сообщил об этом абоненту.
– Экой ты! Как бутылки с трещинкой сдавать, так: «Здорово, Илья», а как друг позвонил – в кусты?
Теперь Степан Васильевич смутно припомнил, что год назад жена послала его сдавать посуду и принимал ее бородатый детина по имени Илья.
– Хм… Почему же, почему же, припоминаю… – пробормотал Кукин. – Ну и как, принимаете, значит, посуду? – спросил он, поражаясь глупости вопроса.
