– Принимаем, браток! – гремело в трубке. – Сын школу кончил, понял? Потолковать надо. Так приходи посуду сдавать, неси с трещинками, щербатые, все у приятеля возьму! Ну, жму!
Не успел Степан Васильевич опомниться, как в кабинет вкатилась дебелая дама с куриным хвостом на шляпе и уставилась на директора глазами цвета селедки.
– Полина Вздор, – трескучим голосом сказала дама и протянула Кукину руку, которую тот нерешительно пожал. – Я таким вас себе и представляла: мужественным и прекрасным!
Степан Васильевич сконфуженно хрюкнул, подбоченился и с недоверием покосился в зеркало. На него смотрело помятое лицо человека пятидесяти лет, с большими красными ушами и коротким широким носом, украшенным большой бородавкой.
– Чем обязан? – предупредительно спросил он.
– Вот именно! – восторженно подхватила дама. – Вот именно обязаны, дорогой земляк! Не проходит дня, чтобы мы в нашем далеком Гусевске не вспоминали о вас. Ах, золотое детство!
Дама вытащила из сумки полотенце, вытерла уголки глаз и лукаво спросила:
– Небось, забыли про нас, Вздоров? И не отнекивайтесь, проказник вы этакий! Вы за мною бегали и за косы дергали! Вот.
– Ни за кем я не бегал, гражданка, – нервно сказал директор, – и никогда я в Гусевске не жил. Вы обознались.
– А вот и бегали, и дергали! – настаивала дама. – Дергали, дергали, дергали!
– Что вам угодно? – тонким фальцетом закричал директор.
– Мне угодно сказать вам, что у нас есть дочь!
У директора екнуло сердце.
– У кого это «у нас»? – испуганно спросил он.
Дама игриво улыбнулась:
– Девушка – загляденье, вылитая мать. Если бы вы видели, как она танцует! Так примете ее в свой институт? – неожиданно закончила посетительница.
– Если пройдет по конкурсу, – металлическим голосом сказал директор. – Всего хорошего.
После очередного посетителя Степан Васильевич почувствовал тихую грусть. Только теперь он понял, почему коллеги-преподаватели смотрели на него с таким глубоким сочувствием, когда узнали о его назначении.
– Боже, – сказал он себе, – огради меня от визитеров и сохрани нервы!
Не тут-то было. Раздался звонок.
– Товарищ Кукин! Вас категорически приветствует Фисташкин, Михаил Трофимович Фисташкин!
– Здр!
– Вам нужны новые штаны?
– Что?!
– Зеленые, самые модные, мне на базу поступили. Сколько штук вам оставить?
– Дочь, сын, племянник?
– Племянничек, хе-хе…
Дзинь! – полетела трубка.
А когда жена позвонила и сообщила, что на квартиру заехал какой-то усатый джигит и привез живого барана с нижайшим поклоном «директору Степану», Кукин не выдержал.
Держась за сердце, он вышел из кабинета и сказал секретарю, что идет в поликлинику. Затем низко надвинул на лоб шляпу и, поражаясь своей ловкости, беспрепятственно проскользнул мимо огромной толпы разъяренных пап и мам.
– В поликлинику? – спросил шофер такси. – Это мы в два счета. Ну как, братишку моего примете?
– А он… сдавал? – простонал директор.
– А как же, иначе не просил бы. Четыре экзамена толкнул, девять баллов набрал. Ну, по рукам?
– Стой! – взревел директор. Сунув шоферу деньги, он понуро побрел по улице. Вдруг в глаза бросилась вывеска: «Отдел народного образования».
«Зайду-ка к заведующему, – решил Кукин. – Кто, как не он, должен вести воспитательную работу среди родителей».
– Это безобразие! – воскликнул заведующий, выслушав взволнованную и гневную речь директора. – Мы оградим вас от этих беззастенчивых визитеров, мы напишем в газету, пригвоздим их к позорному столбу! Мы созовем родительские собрания, мы… Короче, вы очень правильно сделали, дорогой Степан Васильевич, что зашли именно ко мне. Кстати, – по лицу заведующего разлилось умиление, – мой сынишка провалился по…
Очнулся от обморока Степан Васильевич уже в поликлинике. Придя домой, он написал заявление с просьбой освободить его от обязанностей директора, приложил справку от врача о нервном переутомлении и впервые за последние недели заснул спокойно.
– Привет, дружище, – сказал я приятелю, сдергивая его с подножки вагона. – Нечего оглядываться, отсюда все равно не увидишь кремлевские куранты.
С Мишей я познакомился на отдыхе. Этот долговязый челябинский электрик оказался отличным парнем. Мы вместе нарушали санаторный режим, сбегая в пять утра на рыбалку, часами бродили по лесу, болтая на всякие темы, – одним словом, были неразлучны. Единственное, что меня возмущало в этом человеке, – это чудовищная любознательность. Миша был до предела напичкан самыми неожиданными сведениями и не терял ни малейшей возможности пополнить свои запасы каким-нибудь фактом или цифрой. В две недели он выудил из отдыхающих все их знания, а меня выпотрошил столь основательно, что я, казалось, должен был потерять для него всякий интерес. Но перед отъездом Миша признался, что я могу оказать ему огромную услугу: он страстно мечтает побывать в Москве и надеется, что я буду его проводником. И вот Мишина мечта осуществилась: он стоял на перроне вокзала и жадно впитывал в себя первые московские впечатления.
