Но Полифем все-таки объявился. Охотники и грибники, которые встречают блудного медведя в лесу, рассказывают, что Полифем выглядит совсем другим человеком. «Весь лоснится, аж с морды жир каплет», – утверждают очевидцы. Ведет себя Полифем добродушно, любит при встречах укладываться на спинку и дрыгать в воздухе всеми четырьмя лапами, явно намекая, чтобы ему почесали шкуру.
Но в то же время о Полифеме распускаются какие-то странные слухи. Говорят, что он совершенно не выносит людей с портфелями. Он подкарауливает их на дороге, вырывает из рук портфель и яростно рвет на мелкие части. Но люди, знающие Полифема, оправдывают его: по их мнению, медведь имеет полное моральное право на такую странность.
Когда поезд разменял первую сотню километров своего трехдневного пути, мы, обитатели купе жесткого плацкартного вагона, стали уже добрыми старыми знакомыми.
– Кого же все-таки вы мне напоминаете? – сокрушался пенсионер Сергей Сергеевич, напряженно всматриваясь в лицо своего соседа, человека лет пятидесяти.
– Ничем не могу помочь, – улыбаясь, отвечал Юрий Павлович.
– Вот вы смеетесь, – сказал Сергей Сергеевич, – а меня однажды приняли за начальника главка, путешествующего инкогнито! Приезжаю на завод в командировку – ну, точно как в «Ревизоре»! Полдня директор по всем цехам водил, у себя дома обедом кормил, а потом целую неделю отплевывался. Однако я целый день ощущал на себе сладкое бремя славы!
– Слава, слава! – мечтательно пробасил толстяк с верхней полки. – Какая уж это «яркая заплата»! Скромничал Пушкин, наверняка скромничал Александр Сергеевич. Честолюбие – это, брат, тоже движущая сила, слава и успех – они всегда рядом пасутся…
– Только хвост у нее, у твоей славы, точно смазанный гусиным жиром, – воскликнул Сергей Сергеевич, – не ухватишь!
– Это, пожалуй, не совсем точно, – проговорил Юрий Павлович. – Гоняться за славой, как за собственной тенью, бессмысленно, ее можно добыть только тяжелой черной работой. А когда добудешь – узнаешь самое неожиданное: оказывается, она мешает работе. И как мешает! Это не сладкое, это тяжкое бремя – слава…
– Вы совершенно правы! – прогремело с верхней полки. – Я лично испытал это на себе.
– Вот как? – встрепенулся Сергей Сергеевич, с интересом глядя на огромного, с добродушным лицом попутчика, который чудом разместился на верхней полке. – Кто же вы, если не секрет?
– Для вас – не секрет, – придав своему басу интимность, ответил толстяк. – Сейчас я плановик ткацкой фабрики, а лет пятнадцать назад – о-го-го! – я был не кем-нибудь! Я был чемпионом школы по городкам!
Все заулыбались.
Я лежал на верхней полке и пристально смотрел вниз, на Юрия Павловича. Его лицо, до странности знакомое, неожиданно стало проясняться, как фотокарточка в проявителе. С каждой секундой, буквально с каждым мгновением оно становилось мне все более знакомым. Конечно, это он!
– Вас я все-таки где-то видел, – упорствовал Сергей Сергеевич. – Ну, давайте вспоминать. Вы в Смоленске были?
Юрий Павлович кивнул.
– Считайте, что я тамошний старожил, – сказал он. – Мой поезд как-то стоял там двадцать минут, и я даже выходил на перрон.
– Сергей Сергеевич, – вмешался я, – не мучайтесь: Юрий Павлович действительно ваш знакомый. И мой, между прочим. И всех тех, кто читал романы и повести писателя Н.!
На мое открытие попутчики реагировали по-разному. Сергей Сергеевич растерянно хлопнул себя по лысине и впился глазами в своего разоблаченного соседа. А добродушный плановик тихонько присвистнул и с уважением, но без всякого подобострастия посмотрел на знаменитого писателя, который вдруг как-то сник, помрачнел и посмотрел на меня с немым укором. Но не успел я начать хлестать себя бичом самокритики, как Юрий Павлович махнул рукой и рассмеялся.
– Перед вами пострадавший! – весело сказал он. – Хотите, скажу вам, друзья, что такое слава? Я не буду вещать, как оракул, не пугайтесь: я просто расскажу вам, во что превратилась моя жизнь с тех пор, как… – Юрий Павлович на этих словах споткнулся, спокойно обвел всех глазами и закончил: – Не буду ханжой и этаким лжескромником. Короче, с тех пор, как мое имя стало известно читателю… Ну, так вот.
