До пяти лет Хи, как и все остальные отпрыски табачника, рос под приглядом матери, и свобода его была ограничена только желанием вовремя набить живот. Он мог бегать по всем окрестным улицам вместе со старшими братьями-сестрами и возвращался домой, когда голод становился особенно сильным. Происходило это, обычно ближе к вечеру, потом что днем табачниковы дети ловко умудрялись воровать еду с прилавков и в чужих садах. Иногда их ловили и пороли без особой жалости, но случалось это редко, да и маленького тощего Хи при этом никогда не трогали. Уж до того невинными глазами он смотрел на хозяев краденой еды, что у тех рука не поднималась. Конечно, это старшие виноваты - сбили малыша с толку, учат плохому... Сам Хи как-то уж очень быстро понял, что его большие зеленые глаза оказывают на людей весьма полезное влияние. Тетки-торговки на улице все чаще сами протягивали ему то яблоко, то лепешку, стоило только встать поблизости и посмотреть на еду особенно грустным взглядом. Фокус этот удавался младшему сыну табачника в совершенстве, да и не только этот. Хи вообще постоянно выходил сухим из воды - чужие люди прощали ему все шалости, а уж родная мать и вовсе никогда не могла даже отругать как следует.
Совершенно неудивительно, что понемногу братья и сестры перестали окликать Хи по имени, а начали звать Лисенком. Так Хекки получил свое прозвище, которое приросло к нему прочнее уличной грязи, что неизменно дополняла его облик, несмотря на все материны попытки отмыть свое чадо.
Единственным человеком, который не поддавался на эту лисью магию, был сам табачник. Мо смотрел на младшенького с неизменным сомнением и гадал, зачем ему так много детей. Ладно уж старшие... с них хоть какой-то прок. Могут изредка по дому матери помочь или накрутить кульков для табака. А этот? Ест как не в себя, шумит громче всех, бегает по всему дому даже тогда, когда приличным маленьким детям уже положено лежать в постели. И ведь сразу видно по этим лукавым зеленым глазам, что ничего путного из мальца не вырастет... Пойдет весь в своего дядьку, родного брата Мо, который только и делал, что кутил напропалую целыми днями и в конце концов пропал в неизвестном направлении.
Но, может, все бы еще обошлось, не догадайся глупый Хекки стащить отцовский табак. Совсем страх потерял, бесстыжий, и решил проверить, насколько далеко можно зайти в своих шалостях. Старшим он ничего не сказал - все сам провернул. И хватило же ума ко всему в придачу уронить мешок в воду...
Хоть старшие были ни при чем, влетело всем. И крепко. Красный от злости Мо так отлупил отпрысков, что те потом еще полгода ходили как шелковые. А проказливого Хекки в тот же день взял за ухо и отвел прямиком в храм Великой Богини. И даром мать выла им вслед, цеплялась руками за рубаху мужа и пыталась отнять у него сына.
Мо был непреклонен.
Товар ему Хекки загубил начисто и тем самым оставил всю семью без доходов. Отличных сушеных листьев в украденном мешке было столько, что хватило бы на несколько недель хорошей торговли. Да тут как раз накануне один из соседей похвалялся табачнику, что в храме дают неплохую награду за мальчишек. Если, конечно, от тех может быть хоть какой-то толк.
Так что Мо долго не думал. У него уже давно зрело подобное решение, а тут все сошлось. И невыносимо досадный убыток, и обещанная награда в храме, и возможность избавиться, наконец, от самого хлопотного из детей. Мо здраво рассудил, что уж лучше вложится в остальных трех сыновей, они, конечно тоже те еще лоботрясы, но какой-никакой, а толк из них выйдет. Парни росли крепкими, сильными - точно не пропадут. А этот... позор семьи, иначе не сказать. Мелкий (весь, гаденыш, в дядьку своего), худой, смазливый, как девчонка! Мо вообще сильно подозревал, что за этот довесок должен благодарить своего негодящего братца, но жена в грехе не сознавалась, хоть убей, а сам братец уже два года не появлялся в Таре.
Хекки сразу понял, что дело пахнет горелым, но до самого храма не догадывался, что именно задумал отец. И только у ворот сложил в уме все обрывки из родительского скандала и внезапно осознал, чем ему грозят эти мрачные серые стены.
Выл и заливался слезами он так, что все прохожие и уличные торговцы оборачивались вслед. Но табачник крепко держал сына за ухо. И ни один мускул на лице Мо не вздрогнул - чего вздрагивать, если решение принято. А жена... ну что жена? Поплачет да уймется, дурная баба. Как бы еще новых не нарожала...
В храме служители внимательно посмотрели на Хекки и назначили свою цену - не самую высокую, Мо ждал большего, но торговаться он не стал. Отпустил, наконец, распухшее ухо своего младшего и на прощанье велел зареванному Хекки вести себя как подобает. А потом ушел вместе с одним из служителей забирать обещанную награду.
Другой служитель взял Хекки за руку и увел прочь из большой залы для прошений.
Прямиком в покои, где работал старший управляющей.
