«Стиль диалогов „Женитьбы Фигаро“, – писал Гримм Дидро, – очень напоминает стиль „Севильского цирюльника“; главное в них – меткое высказывание; ответ там частенько единственный повод для вопроса; это меткое выражение порой всего лишь игра слов, переиначенная пословица или дурного вкуса каламбур… Никогда еще ни одна пьеса не привлекала столько народу в „Театр Франсе“; весь Париж хотел увидеть эту знаменитую свадьбу, и зрительный зал оказался полон в ту же минуту, как только его двери открылись для публики, при этом зал смог вместить едва ли половину тех, кто осаждал его с восьми часов утра; многие прорывались туда силой, швыряя деньги швейцарам. Даже ради королевских милостей наши молодые господа не шли на такие унижения и не проявляли попеременно столько дерзости или услужливости, как ради того, чтобы получить место на премьере „Фигаро“; не одна герцогиня почла за счастье сидеть на балконе, где порядочным женщинам обычно не место, на убогом табурете рядом с м-ль Дюте, м-ль Карлин и иже с ними».
Аналогичный отзыв находим в письме модного тогда критика Лагарпа к великому русскому князю, имя которого он спрятал за инициалами S.A.I.: «Когда открылись кассы театра, началась такая толчея, что в ней задавили трех человек. Это на одного больше, чем погибло из-за Скюдери, ведь, как известно, на премьере его „Тиранической любви“ затоптали двух швейцаров. Чем больше успех у „Женитьбы Фигаро“, тем больше гадостей говорят о ней, а кроме того, у Бомарше слишком много врагов, чтобы можно было обойтись без эпиграмм».
И действительно, они не замедлили появиться; уже на пятом представлении галерка и партер были усыпаны листовками довольно язвительного содержания, автором которых был, скорее всего, один из цензоров пьесы академик Сюар. Вот этот текст:
В этой постыдной пьесе каждое действующее лицо
Это персонифицированный порок во всем своем уродстве.
Бартоло представляет нам скупость;
Альмавива – соблазнитель;
Его нежнейшая половина – неверная жена;
Лакей – пошлый вор;
Марселина – мегера;
Базиль – клеветник;
Невинная Фаншетта чересчур послушна!
А весь пылающий от любви, по виду – чистый херувим,
Паж на деле отъявленный развратник,
Ему покровительствует хитрая Сюзанна,
Она помогает ему одновременно быть
Любовником жены и фаворитом мужа.
Какие манеры, какие нравы представлены нам все сразу на сцене!
Выразителем духа этого произведения является Бридуазон,
А что касается Фигаро, то этот плут
Возмутительным образом похож на своего господина!
Это столь очевидно, что становится страшно.
Но чтобы увидеть на сцене все пороки сразу,
Партер хором вызвал на сцену автора.
Бомарше не смог оставить этот выпад без ответа, но его реплика оказалась весьма неуклюжей, поскольку он заявил, что последняя строка стиха должна была бы звучать так:
Подкупленные бездельники вызвали на сцену автора.
Он вообще мог не обращать внимания ни на какие эпиграммы, поскольку успех его был беспрецедентным в истории театра. Тем, кто продолжали твердить, что пьеса провалится, ответила Софи Арну: «Да, но она будет проваливаться еще пятьдесят раз кряду», а действительность оказалась еще чудеснее, так как пьеса была сыграна шестьдесят восемь раз подряд и это тогда, когда и двадцать спектаклей считались огромным успехом.
Это не мешало ни критике, ни похвалам. Башомон назвал «Женитьбу» литературным уродством, галиматьей и мешаниной и удивлялся, как публика в течение трех часов могла выдерживать подобную бредятину. Мейстер поражался тому, что нашелся человек, который осмелился писать «с такой беспримерной дерзостью о сильных мира сего, их нравах, их невежестве и их подлости». Лагарп в своей статье был более снисходителен к Бомарше, чем в письмах, и, осудив выпады против власть имущих, прозвучавшие в монологе пятого акта, все же признал, «что динамичность и веселость пьесы перевешивают все недостатки и что если критиковать Фигаро легко, то не смеяться трудно».
В знаменитой «Тайной переписке» Метра отмечал, что никто не освистывал наиболее дерзкие реплики: «До сих пор господа смеялись над слугами, здесь же, наоборот, слуги смеются над господами; так как низшие сословия весьма многочисленны, стоит ли удивляться, что спектакль собирает такое количество зрителей из этого сословия, коих влечет к себе Фигаро… Можно подумать, что все эти люди приходят отдохнуть от своих несчастий, посмеявшись над теми, кто в них повинен».
«Хотя Фигаро многим показался смешным, он никому не показался высоконравственным», – писал Гара, которого перещеголял Дюрюфле: «Если Бомарше хочет исправить нравы, высмеивая их, то он перегибает палку, поскольку только вредит им этим». А Черрути в письме к маркизе де Буфлер, напротив, очень хвалил пьесу:
«„Женитьба Фигаро“ самая забавная и веселая комедия, самая дерзкая и ловко придуманная вещь на свете… если бы не моя болезнь, я вновь бы пошел на нее, чтобы посмеяться, посвистеть, поаплодировать. Безумие – неотъемлемая часть ее».
Самый взвешенный анализ пьесы сделал блестящий критик Сонье в своей брошюре, посвященной «Женитьбе Фигаро»:
