Эта министерская чехарда только мешала делу. Правда, когда возникли первые трудности из-за того, что после объявления войны Голландия заявила о своем нейтралитете и наложила эмбарго на все поставки оружия, Бомарше вроде бы нашел выход из создавшегося положения: он сказал, что ружья предназначены для отправки на Антильские острова, где будут использованы исключительно для поддержания порядка в Карибском море.
Голландские министры, которых Бомарше почти уговорил, решили воспользоваться случаем и потребовали увеличить сумму залога за ружья, который не подлежал возврату покупателю в случае, если они попадали во Францию. С этого момента данное дело переходило в компетенцию Министерства иностранных дел, которое возглавил Дюмурье. Бомарше знал его еще со времен поставок американцам, когда будущий министр командовал портом Шербур. Он написал Дюмурье и вскоре получил ответ:
«Я совершенно неуловим, во всяком случае в той же степени, в какой вы глухи, мой дорогой Бомарше. Но я люблю вас слушать, в особенности, когда у вас есть что-нибудь интересное мне сказать. Будьте же завтра в десять часов у меня, поскольку несчастье быть министром из нас двоих выпало мне. Обнимаю вас».
Судя по такой реакции, дело, казалось бы, должно было пойти на лад. Бомарше примчался на назначенную встречу. Дюмурье попросил его составить докладную записку по данному вопросу, Бомарше написал их целых пять, но у министра не нашлось времени, чтобы прочесть хотя бы одну. Как известно, во всех коммерческих делах, в которых участвует государство, решающее слово всегда принадлежит министру финансов. И тут нашему герою опять не повезло: пост министра финансов в тот момент занимал Клавьер, швейцарский банкир, друг Мирабо и противник Бомарше по делу Компании по распределению воды. Все обращения Пьера Огюстена в Министерство финансов так и остались без ответа.
Наступил июнь 1792 года. Прошло уже три месяца с тех пор, как г-н де Лаог отбыл в Голландию. На трибуну Законодательного собрания поднялся бывший капуцин Шабо. Это был давний недруг Бомарше, затаивший на него обиду за язвительные куплеты в свой адрес; до этого расстриги дошли слухи об операции с ружьями, и он заподозрил в нем махинацию с целью нанести ущерб общественным интересам. Выступая перед своими коллегами, он с негодованием обрушился на спекулянта, «который спрятал семьдесят тысяч ружей в каком-то подозрительном месте». В ответ Бомарше в открытом письме поднял Шабо на смех: подозрительное место – это кабинет военного министра, и находятся там не семьдесят тысяч ружей, а всего два, они были принесены туда в качестве образцов товара, предложенного на продажу. Новые хозяева Франции не были чувствительны к иронии, остававшейся для Бомарше любимым средством защиты; экс-капуцина разозлил финал этого открытого письма, напоминавший ему о его прошлом:
«Мне, как всем образованным людям, известно, что монастыри велеречивого монашеского ордена, к коему вы принадлежали, искони поставляли славных проповедников христианской церкви, но мне и в голову не приходило, что Национальному собранию предстоит так возрадоваться просвещенности и логике
Оратора из тех, что средь святых отцов
Звал капуцинами Великий Богослов».
Когда вспоминаешь о том, что менее чем через полтора месяца именно Шабо станет главным вдохновителем событий 10 августа, в результате которых будет сокрушена монархия, понимаешь, что Бомарше играл с огнем. Его публичный ответ бывшему капуцину не понравился народу, и вскоре вокруг его дворца в квартале Сент-Антуан стали собираться толпы возбужденных людей, которые так напугали г-жу де Бомарше и Евгению, что они сочли за лучшее уехать из Парижа и укрыться в Гавре.
