Этот документ показался Бомарше недостаточной гарантией его безопасности: вечером 11 августа он не рискнул остаться на ночь в своем дворце и тайно перебрался в дом по соседству, находящийся на улице Труа-Павийон, самой тихой улице в этом растревоженном квартале. Владелец дома – друг Бомарше Гомель – уехал в деревню; его привратник наскоро постелил Бомарше постель, и тот, совершенно обессиленный, забылся тяжелым сном. В полночь он проснулся от стука в дверь: слуга Гомеля пришел сообщить, что их улица запружена народом, поскольку тайна убежища Бомарше оказалась раскрытой. Впопыхах натягивая на себя одежду, он решал, как поступить. Бежать? Как? Двери дома осаждала разъяренная толпа, а одного взгляда сквозь жалюзи во двор было достаточно, чтобы понять, что, выпрыгни он из окна, сразу же оказался бы на солдатских пиках.
Было слишком рискованно строить из себя смельчака, и он спрятался в чулане для хранения посуды; в щелку, при свете фонарей, он мог видеть мрачные лица своих преследователей. И тут вдруг его обуял ужас. Он схватился было за пистолеты, которые взял с собой на всякий случай, но сразу же осознал всю тщетность такой защиты. Оставалось самоубийство, но он не хотел умирать. Как он потом рассказывал, в тот момент смерть показалась ему настолько неизбежной, что вся жизнь пронеслась у него перед глазами, как это происходит, по слухам, с утопающими. Ему трудно было понять, что творилось на улице, он плохо слышат, и до него доносился лишь какой-то неясный шум. Возможно, во время этого жуткого ожидания, растянувшегося на целых четыре часа, когда ноги и голова порой отказывались служить ему, на память Бомарше пришли эти слова Фигаро:
«Как все это произошло? Почему случилось именно это, а не что-нибудь другое? Кто обрушил все эти события на мою голову? Я вынужден был идти дорогой, на которую я вступил, сам того не зная, и с которой сойду, сам того не желая».
Неожиданно дверь чулана распахнулась. Не смерть ли пришла за ним? Пока нет! Это был всего лишь слуга Гомеля; он подал Бомарше руку, чтобы помочь ему выбраться из тесного убежища, и провел его на второй этаж, где тот увидел солдата Национальной гвардии. В этом человеке в военной форме Бомарше с удивлением узнал своего собственного казначея Гюдена де ла Ферльера. Отстояв в этот день на дежурстве, Гюден возвращался в форме домой и по дороге наткнулся на патруль, который направлялся с обыском в дом Гомеля, командир патруля приказал ему присоединиться к ним. Когда обыск закончился и ничего подозрительного, кроме нескольких ржавых пик, обнаружено не было, Гюден сказал своим товарищам, что Бомарше не представляет никакой опасности. Услышав рассказ своего казначея, тот сразу же успокоился и смог наконец спокойно заснуть.
12 августа он описал эти события в письме к дочери Евгении:
«Все важные события моей жизни всегда отличались неординарностью, но этот последний эпизод затмил все остальные. Ужасная действительность в данном случае больше походила на фантастический сюжет: и если что-то и заставляло верить в реальность происходящего, так это то, что невозможно было представить себе, чтобы кто-нибудь был способен сочинить такую невероятную историю… Человек не столь сильный и не столь привычный к превратностям судьбы, как я, уже двадцать раз умер бы от страха. Мое хладнокровие, моя осторожность, а часто и удача множество раз спасали меня от опасности; на сей раз все решила именно удача».
Последующие дни принесли ему еще более тяжкие испытания, а поскольку удача от него отвернулась, вершил его судьбу слепой случай.
Привычка быть на виду у публики натолкнула Бомарше на мысль обнародовать результаты обыска в его усадьбе, зафиксированные в протоколе, подтверждавшем его невиновность. Он распечатал свое письмо Евгении и распространил его во множестве экземпляров. Не удовлетворившись этим, он попросил аудиенцию у нового министра иностранных дел Лебрена-Тондю. Этот рядовой чиновник министерства вознесся на вершину власти на волне мятежа. Бомарше стал уговаривать его продолжить операции по поставке Франции голландских ружей и предложил свои услуги.
Это был поразительный по своей наивности шаг, и Пьер Огюстен вскоре убедился в этом, – всякий раз, когда он появлялся в министерстве, его сразу же оттуда выпроваживали.
19 августа, вернувшись домой, Бомарше обнаружил у своего привратника незнакомца, который что-то писал. При виде Бомарше он встал и обратился к нему со следующими словами: «Я уполномочен передать вам предложение по поводу доставки ваших ружей и писал вам записку, чтобы назначить встречу».
