28 сентября он отбыл в Лондон и занял там у одного английского негоцианта 30 тысяч ливров, чтобы в Голландии завершить наконец операцию с ружьями.
Прибыв в Гаагу, он явился к французскому послу и нашел того в полном неведении, поскольку ни инструкций на его счет, ни денег посол не получил. Бомарше стало известно, что его враги послали в Голландию своих секретных агентов с заданием провалить его миссию. Напрасно он забрасывал письмами Лебрена, напоминая тому о данных им обещаниях; в конце концов министр иностранных дел решил вообще устраниться от этого дела и посоветовал Бомарше обращаться к военному министру Пашу, а тот ответил, что правительство отказывается от покупки ружей.
Чудесным утром 1 декабря 1792 года, развернув гаагскую газету «Ла газетт де Лаэ», Бомарше прочел о том, что его обвиняют в тайном сговоре с Людовиком XVI и в казнокрадстве и что на его имущество и дом в третий раз наложен арест. В это же самое время он получил предупреждение, что за ним не просто собираются послать агентов, которые должны заковать его в кандалы и препроводить в Париж, но что эти агенты получили приказ убить его в дороге.
Самым разумным было вернуться в Англию, и он отправился в Лондон, где ознакомился с текстом доклада, с которым выступил в Конвенте депутат Лоран Лекуантр. Этот парламентарий, введенный в заблуждение чиновниками военного министерства, не оставившими надежды отстранить Бомарше от операции по поставке ружей, представил Конвенту данное дело в совершенно искаженном виде, весьма опасном для Бомарше: по версии Лекуантра, покупка оружия была одним из звеньев крупномасштабного заговора, в котором автор «Женитьбы Фигаро» действовал заодно с бывшими министрами Людовика XVI Гравом и Шамбонасом.
«Эти низкие и корыстолюбивые люди, – утверждал Лекуантр, – прежде чем низвергнуть отчизну в пропасть, ими же для нее уготованную, оспаривают друг у друга гнусную честь сорвать с родины последние лохмотья».
В который уже раз Бомарше оказался облитым грязью. В глазах Лекуантра он был «человеком, порочным по натуре и прогнившим от ненависти, возведшим безнравственность в принцип, а злодейство в систему».
Как известно, в ходе этой операции Бомарше отдал в залог обеспеченные золотом облигации на сумму в 745 тысяч франков, приносивших 72 тысячи годового дохода, а взамен получил лишь 500 тысяч франков ассигнациями, реальная стоимость которых не превышала 300 тысяч ливров. Поэтому в данном случае скорее правительство можно было обвинить в недобросовестности. Что касается моральной стороны, то здесь потери Бомарше были еще более серьезными, поскольку публичное обвинение в предательстве могло привести его на гильотину.
Другой на его месте укрылся бы за границей, он же, не утратив боевого духа, ринулся было во Францию, чтобы выступить в свою защиту перед Конвентом, как когда-то выступал перед парламентом. Но английский негоциант, давший Бомарше взаймы деньги, которые тот отвез в Голландию в качестве залога за ружья, слабо верил в справедливость Конвента. Он воспротивился отъезду своего должника из Англии, потребовав, чтобы тот вначале расплатился с ним, и для верности упрятал его в тюрьму.
Пьер Огюстен вновь оказался за решеткой, правда, на сей раз в одной из самых комфортабельных тюрем – тюрьме Бан-дю-Руа, куда заключали несостоятельных должников благородного звания.
Разумнее всего было подчиниться этому решению, которое позволяло ему выиграть время, но у Конвента были серьезные средства воздействия на Бомарше: в его руках находилось не только состояние автора «Женитьбы Фигаро», но и свобода, а может быть, и жизнь его жены и дочери.
Бомарше поручил Гюдену достать с помощью банкира Перего необходимую сумму, чтобы расплатиться с британским кредитором, а сам, в ожидании платежа, принялся писать пространные мемуары в свое оправдание, адресованные Лекуантру и получившие обобщающее название «Шесть этапов».
Покинув стены английской тюрьмы, он сразу же обратился к Тара, новому военному министру, с просьбой разрешить ему вернуться во Францию. Проявив немалую смелость, он издал написанный им мемуар тиражом 6000 экземпляров и разослал его во все французские властные структуры и клубы, а кроме того, написал наводящему на всех ужас Сантеру, командующему Национальной гвардией: «Я явился положить голову на плаху, если не докажу, что я – великий гражданин. Спасите меня, генерал, от грабежа и кинжала, я еще смогу принести пользу нашему отечеству».
Эта отчаянная отвага, характерная для Бомарше, не могла не вызвать уважения к нему. По всей видимости, его письмо произвело сильное впечатление на Сантера, бывшего пивовара из Сент-Антуанского предместья, поскольку тот ответил на него, что никогда не верил клевете на Бомарше, что сам он знает его как человека, делающего добро беднякам, и хочет, чтобы Бомарше наконец объяснился и чтобы в результате правда восторжествовала.
По совету Сантера и утвердившейся в то время традиции Бомарше вывесил на воротах своего поместья афишу для народа и отправил мемуар якобинцам, сопроводив его следующей запиской:
