— Вот и добре! — воскликнул Гаврила Охримович. — Пра-вильно!.. Мы за то и боремся, шоб вы учились и росли людьми грамотными. Хорошо только учитесь, ведь вам же наше дело потом продолжать. Мы делаем свое дело, а вы-свое. Добре, гарно только робить его, потому как за него люди гибнуть, кровь льется.
Солнце повисло жарким блином над горизонтом. Лучи его скользили над плавнями, красным цветом окрасились пушистые султаны камышей — будто факелы вспыхнули! И тянулась от их зарослей зубчатая тень, подбиралась к ногам мальчишек.
— Ну, хлопчики, спасибо вам, шо нам подсобили, я уж думал все, побьют нас всех на стоге. А потом ото в хуторе зазвонили, и ушились казаки, отцепились от нас. Здорово вы нас выручили, большое вам за это спасибо! — проговорил Гаврила Охримович. — Однако… пора и расставаться нам. Мне надо идти к людям, на ночь женщин с детьми устраивать. Побалакать бы с вами хотелось, порасспросить, шо у вас и как, но… — и оборвал сам себя, улыбнулся ласково:-Да и вам ведь домой пора, так ведь? А то заробите на орехи.
Об этом Сашке и Кольке даже и говорить не хотелось. Поникли у них головы.
— Вот видите: каждому свое, у всех дела, — Гаврила Охримович потрепал их по вихрам, засмеялся. — Летите домой, Соколы!
Мальчишки улыбнулись ему в ответ: им стало и грустно и светло.
Гаврила Охримович крепко пожал им руки, оглянувшись на стог, громко позвал:
— Гри-ша!.. Где ты там?
Сухая трава позади председателя ворохнулась, разъехалась, из нее вырос осыпанный с головы до ног остьями пырея Гришка.
Вот это фокус!.. Думали, Гришка на той стороне, а он уже здесь, зарылся, как крот, в сено и прополз по-над стогом. Нигде от него не скроешься!..
Истосковавшись в одиночестве, Гришка обрадованно кинулся к Кольке и Сашке, но его остановил отец:
— Гайда, сынок, со мной. Хлопцы своим путем пойдут. Гришка в растерянности остановился. Черноглазый, загорелый, как негритенок, с ковыльными от солнца вихрами, из которых во все стороны торчало сено, он никак не мог понять, что это от него скрывают. И что-то уже делалось в его лице. Бледнели и подергивались губы: Гришка еще не знал, обидеться ли ему на друзей или подступить к ним с кулаками.
— Гайда, Гриш, гайда, — окликнул его Гаврила Охримович, продвигаясь по лугу с высокой травой к камышам. — Не приставай к хлопцам.
Гришка побежал за отцом по пробитой им в траве тропке, догнал, недоумевая, оглянулся на мальчишек, но Гаврила Охримович опустил ему на плечо руку, что-то сказал, и он уже не оборачивался. Так они вместе и уходили все дальше и дальше — большой человек и маленький, поседевший в заботах председатель и мальчишка, отец и сын… Подойдя к стене камыша, они разом оглянулись, прощаясь, помахали ребятам и вошли в плавни.
Пусто и скучно стало на лугу. Лишь край солнца еще выглядывал над тем местом, где только что камыш сомкнулся за Гаврилой Охримовичем и Гришкой… И ничто не напоминало уже о том, что минуту назад здесь, среди пахучей мяты, горицвета и донника, встретились люди из двух времен… Ничто, кроме едва заметной велюжины по примятым и мокрым травам. Протянулась она от стога через луг к плавням. Но и эта тропка утром исчезнет: расправятся под солнцем травы.
Колька и Сашка стояли в густеющих над луговиной сумерках. Когда солнце утонуло в камыше, они нехотя стронулись с места, двинулись к белеющей в закатных лучах громаде кручи. Там, за речкой, за лысым курганом их ждал корабль.
Колька и Сашка стояли в густеющих над луговиной сумерках. Камыши уже темнели непроходимой чащей. Над травами голубым дымком стлался туман, медленно стекая в ложбинку заросшего ерека, плыл, огибая скирду, как скалистый остров, к разрыву в камышах, к реке. Небо над головой было еще светло. Край туч, уходящих в степь, горел красной полосой, но над плавнями с каждой секундой будто растворялась синька, и уже призывно сияла над горизонтом, как электросварка, яркая Венера — вечерняя звезда.
«Вот и все, — думали мальчишки, — конец киносеансу». Ни погони, ни бешеной скачки с Гаврилой Охримовичем на взмыленных конях…
И, однако, чем-то огромным, как небо, которое невозможно разом охватить взглядом, каким-то новым и пока неясным смыслом наполнились они за два дня и ночь, проведенные в хуторе. Ощущали Колька и Сашка себя так, словно увеличилась у них грудь, больше теперь они вдыхали воздуха, полнее чувствовали простирающийся вокруг мир.
Их одолевала усталось. Минута примирения с не совсем удавшейся мечтой для них прошла, не было ни огорчения, ни разочарования, тревожил лишь обратный путь, — как выдержит еще один бросок во времени «Бомбар-1»?
Растворенный в будущем Красный город-сад мания обжитым уютом улиц, домов и парков, звал своих сыновей.
Прощаясь, мальчишки оглядывали плавни. Солнце уже утонуло в камышах, пожарище заката, остывая, затоплялось синью, надвигалась ночь.
Колька и Сашка нехотя стронулись с места, ускорив шаг, вошли в затравевший ерик с молочной рекой, возвышаясь над туманом, направились к белеющей вдали громаде кручи. Там, за речкой, за лысым курганом с белым казацким кладом, их ждал корабль.
