— Пути начальства неисповедимы, — продекламировал Павел Савинцев и резко добавил: — Где его черти носят! Сам же нас поднял и заставил садиться в облака.
— Мне неинтересно, где его носит, мне надо знать, где мои люди, — жестко, с надрывом отрезал Овсянников.
— Ушли, суки! — заявил Михаил Иванович, злобно ощерившись. — Смылись!
— Местные? — полюбопытствовал Овсянников.
— Не знаю. На коммандос не похоже, скорее наши родные повстанцы, те самые уроды, что пытались бомбу притащить, — в голосе Гайды сквозило плохо скрываемое раздражение.
— Парашютистов коммандос не было, — тихим усталым голосом молвил Овсянников, ему самому хотелось накричать, стукнуть кулаком по столу, сорвать злость на провинившемся особисте.
— Ты давай лучше мотай в город к своему другу Мюллеру, поговори, поспрошай. Может, что интересное полиция и подкинет, — продолжал подполковник, накатившая на него волна ярости и негодования незаметно отступила, отошла на задний план, осталась только смертельная усталость. — А у нас три экипажа не вернулись, — ни к селу, ни к городу добавил командир полка.
— Над целью?
— Может, и на континенте разбились, пока неизвестно.
— Я напрягу фельджандармерию, — кивнул в ответ Гайда, — коллеги обзвонят своих, может, кто где и видел бомбардировщик, может, кто уже и нашел ребят.
— Это дело. Напряги и поговори со своими друзьями по-хорошему. Если мы так достали англичан, что они специально ради нас прилетели, то на этом гадости не закончатся. Прилетят на следующую ночь или через пару ночей, бомбистов озадачат. Нет, не отступятся гады, не отстанут, — при этих словах на губах Овсянникова заиграла нехорошая улыбка. Как будто он радовался такому вниманию со стороны противника к своему полку.
