Действительно, я помню, как Настя Новикова (студентка. — И. Ф.) несколько раз обращалась к Борису: «Боря, когда зажигать? Когда зажигать, Боря?» Зажигать надо было вечерний костер. Борис — не отвечал, он был суров сквозь улыбку. Ни в каких танцах, перетягиваниях каната, заготовке дров он демонстративно не участвовал.
Он с улыбкой показал мне, приподняв край суконного одеяла, две чистые неразвернутые простыни — за 6 недель практики он ни разу не спал на своей кровати. Но опять же, в конце 90-х годов, придя ко мне выпившим и виноватым перед родителями и Ириной, сквозь слезы говорил: «Помнишь в Верхней Сысерти? Я ведь Ирине ни разу не изменил». И я его горьким словам верю. Он не был гулякой, он играл.
На стихотворение Кузина последовал ответ Рыжего в стихах «Север» с посвящением А. Кузину.
Он лежал под звездою алмазнойи глядел из-под хвои и сучьев —безобразный, богатый, трёхглазый.Ах, какой удивительный случай!Я склонился — небритый и грязный —с любопытством. Почти бурундучьим.У ручья, где крупицы металладорогого сулят вам свободу,человечья руина лежалаи глядела в лицо небосводу.Белка шишкой кедровой играла,брал медведь свою страшную ноту.Схоронить, отнести ли в посёлок,может, родственник чей-то. Но — боже —как же так, ведь мертвец — не ребёнок,поднимать его, тискать негоже.Даже пять драгоценных коронокна зубах говорили мне то же.…Как мы любим навязывать мёртвымнаши мненья — всё в радость нам, глупым.Он погиб незнакомым и гордым —даже вздох свой считаю преступным,уходя налегке бесконечным и тёмнымлесом — страшным, густым, неприступным.1995, августСтихов подобного рода Рыжий больше не писал. Что имеется в виду? Это называется философская — или медитативная — лирика, в духе зрелого Заболоцкого. Борис прощупывал в себе эти возможности — и нашел их недостаточными для своей органики. «Смерть коня» Спиридона Дрожжина ему оказалась роднее, нежели «Лицо коня» Николая Заболоцкого. Но и Заболоцкий был неотразимо убедителен, когда не лишал авторское я человеческого сердца:
Вчера, о смерти размышляя,Ожесточилась вдруг душа моя.Печальный день! Природа вековаяИз тьмы лесов смотрела на меня.И нестерпимая тоска разъединеньяПронзила сердце мне, и в этот мигВсе, все услышал я — и трав вечерних пенье,И речь воды, и камня мертвый крик.(«Вчера, о смерти размышляя», 1936)Будущее чтение философской литературы — от Ницше до Шестова — не изменит положения дел. Как слушание Баха не перенастроит его вторчерметовско-царскосельской лиры, далекой от, например, симфонизма Бродского.
С другой стороны, и прямая злободневность не ложилась на «сетку вещания» Рыжего подобающим образом, несмотря на прикосновение к великим образцам:
Злой чечен ползет на берег…(М. Лермонтов)Про себя я молился за смелых…(И. Анненский)
