же прав, прав во всем – и в отношении моего
предшественника, комиссара Гоголева, и в отношении других.
Я благодарен тебе за твою прямоту, в которой я вижу
единственное - искреннее желание помочь автору,
неискушенному, неопытному, и все замечания и советы я
принимаю безоговорочно. Спасибо тебе, дорогой. За твое
здоровье!
Макарова Брусничкин и прежде, на фронте, поражал
неожиданным ходом, но такого оборота дела он не ожидал. Ну
хоть бы возразил, поспорил. Так нет же - со всем согласен и
признателен. Такой поворот обезоруживал. Правда, спустя
несколько минут Леонид Викторович чрезвычайно душевно
сказал:
- Одна-единственная просьба, Глеб Трофимович: не
нужно указывать на эти частности, ну вроде Ромы и Эйдинова,
в рецензии. Лучше сказать так: мол, частные замечания я
сообщил автору при личной беседе, и он с ними полностью
согласился и обещал устранить. А? Ведь так будет лучше?
Он смотрел на Макарова умоляющим взглядом и с такой
преданностью, что вся прежняя непреклонность генерала враз
была поколеблена, и он лишь спросил совсем мягко и
снисходительно:
- А если автор забудет внести исправления и книга
выйдет вот в таком виде? Подобный вариант возможен?
Брусничкин закрыл глаза, решительно покачал головой,
скрестив на груди руки, и клятвенно произнес:
- Никогда! Совершенно исключено. Я что, сам себе враг?
В прихожей раздался звонок.
3
Вошедшие в квартиру Макарова его сын Святослав и
генерал-майор Думчев были немало удивлены встречей с
Брусничкиным. Слегка захмелевший и возбужденный, Леонид
Викторович выказывал преувеличенную радость и восторг,
бросался обнимать и того и другого, повторяя:
- Как я рад, как рад видеть вас! Орлы! Посмотри, Глеб
Трофимович, ведь орлы, а?! Я тебя, Николай Александрович,
помню командиром батареи на Бородинском поле. А помнишь
Дворики, когда ты последний снаряд выстрелил? Прицел был
разбит, а ты через ствол наводил орудие.
- Вот об этом и нужно было рассказать в "Записках", -
очень к месту ввернул Глеб Трофимович. - А то каких-то
куплетистов придумал.
- Каюсь, грешен. Не вели казнить - вели миловать, -
умоляюще заговорил Брусничкин, и взгляд его, смиренный,
просил не заводить разговор о рукописи, пощадить.
И Глеб Трофимович пощадил, пригласив всех к столу, а
сам направился на кухню за закуской. А Брусничкин все
восторгался:
- Святослав! Полковник Макаров! И при усах! Гусарские
усы... Они тебе к лицу, Святослав Глебович. Мне кажется, это
было вчера, кажется, совсем недавно ты, замполитрука,
желторотый мальчишка, высокий, худющий, поднял батальон в
атаку. на Дворики. Командиром батальона у вас был этот, как
его? Вылетело из памяти. Тоже высокий такой и тощий?
- Сухов, - подсказал Думчев. - Он высокий, но не тощий.
Если по сравнению с тобой, то, пожалуй, - да.
И Думчев добродушно рассмеялся. Николай
Александрович Думчев - открытая душа. Он принадлежал к
категории тех людей, у которых все на виду: дела и мысли,
симпатии и антипатии, любовь и ненависть.
На Бородинском поле Думчев командовал батареей.
Было ему тогда двадцать четыре года. Бесстрашный в бою,
неутомимый трудяга, он делал свое дело тихо и скромно, без
эффектов и рисовки, и когда его хвалили, что случалось не
часто, он искренне смущался и недоумевал, словно ему по
ошибке приписывали чужие заслуги. Заядлый охотник,
веселый и общительный, любитель анекдотов, он легко
сходился с людьми, держался просто и в любой компании
чувствовал себя уверенно и свободно.
Не по годам сутулый, рано потерявший черные кудри, он
все же не выглядел старше своих лет: его молодила озорная
улыбка, которую постоянно излучали его карие глаза.
- Послушай, Николай Александрович! Я недавно в
Болгарии был - там Думчевых, как у нас Ивановых. Ты не
болгарин? - поинтересовался восторженный Брусничкин,
- Вот черт! Уже, наверно, в сотый раз я слышу этот
вопрос. Между прочим, в Болгарии есть Ивановы, Петровы,
Павловы, Поповы и даже Игнатовы. Есть и Райковы. А у нас в
Большом театре есть артист Евгений Райков - с ударением на
последнем слоге. Выходит, что разница только в ударении: у
болгар Павлов, но Иванов, а у нас Павлов, но Иванов. Все
наоборот.
- Но ты похож на болгарина не только фамилией, лицом
похож, - донимал Брусничкин.
Пришла с работы Александра Васильевна, удивилась
неожиданной встрече с Брусничкиным. А он, уже захмелевший,
галантно раскланялся, к ручке приложился, в комплиментах
рассыпался: "Вы все такая, как и четверть века тому назад, -
красивая и молодая!"
Уже два года, как она могла уйти на пенсию, но об этом и
думать не хотела, не представляла себя без привычной
работы, без больничных палат, без больных, которым она
