Так древние старики с угасшим разумом начинают называть своих внуков и правнуков именами давно умерших родичей. Сколько лет этому старцу и сколько лет назад он в последний раз здраво оценивал реальность, я не знаю…
Кое-как приспособив часть своей личности к разговору с ним, я поспешил «прийти в себя» в рубке… Ох ты, чёрт, да тут всего секунд пять прошло.
– …что-то странное, – первое, что я услышал, в буквальном смысле вернувшись в собственный голографический образ, было окончание речи Щербакова. – Я бы на вашем месте попытался прослушать эхо на крайних частотах нашего диапазона. Возможно, наша техника не позволяет…
– Простите, – прервал его я. Мой голос был почему-то хриплым, будто от волнения. Хотя почему «будто»? – Простите, Виктор Петрович. Прошу тишины… Я говорил с ним сейчас. Я его услышал и понял… что мог.
– Так чего ты тянешь, рассказывай! – первым, что меня совсем не удивило, вскинулся Том.
– Подробности чуть позже, через минутку, – сказал я, остро ощущая на себе разгоревшиеся от любопытства взгляды всех семерых. – Пока скажу главное. Это глубокий старик, и к нему, кажется, давным-давно пришёл один из двух докторов – то ли Альцгеймер, то ли Паркинсон. Дедушка стойко принимает меня за одного из своих.
– Их много? – спросил Эрнест.
– Похоже, он остался один, но так этого и не понял. Или не принял.
– Так. А подробности? – поинтересовался Щербаков.
– Теперь насчёт подробностей… Я буду рассказывать то, что сумел понять из этой каши образов, а Том пока проанализирует звёздную карту, то единственное, что из всей принятой информации поддаётся анализу. Меня интересует место и время. Особенно время.
– Как всегда – самое интересное я пропущу, – хмыкнул Том.
– Самое интересное будет как раз у тебя, – возразил ему Ник. – Давай не ной, а работай.
Это было нелегко – одновременно воспринимать путаные образы космического старца и переводить их на русский язык. Том даже отметил, что загрузка ядра вошла в красную зону, свыше восьмидесяти процентов, и посоветовал немного сбавить обороты. Но я справился. То, на что ушло несколько секунд при прямом эмоционально-образном контакте, вылилось в десятиминутный рассказ. И это при том, что меня никто не перебивал, не задавал наводящие вопросы. Наверное, потому, что самые яркие образы я транслировал на большой голоэкран. Но и после того, как я умолк, ещё минуты две в рубке царила тишина.
Нарушил её Том.
– Майк, – хмуро проговорил он, глядя на результаты обработки звёздной карты. – Глянь-ка на это.
Мне не нужно было подходить к нему, чтобы заглянуть через плечо на экран его терминала. Достаточно было подключиться к его линии.
– Если ты не ошибся с идентификацией маркерных звёзд, то получается…
– Два миллиона сто пятнадцать тысяч лет, плюс минус пять тысяч, – договорил он за меня. И снова – тишина.
Цифра ошеломляла.
Два с лишним миллиона лет – это почти одна сотая полного оборота Галактики вокруг своей оси. Это возраст человечества как разумной системы, изменяющей окружающий мир, если считать от первого каменного рубила, вытесанного руками нашего далёкого предка из рода хомо хабилис. В известном нам секторе космоса попросту нет существа древнее этого гигантского корабля: писатель-фантаст Ефремов был прав, столько не позволяют жить законы термодинамики. Тем не менее чужак был жив. Наверное, потому, что программа самовосстановления у него ещё работала, не давая загнуться основным узлам. Вот с разумом беда. Разум не выдержал испытания бессмертием.
И тут до меня, дурака, наконец дошла мысль, от которой стало по-настоящему страшно.
Это – моё возможное будущее? Квантовые кластеры практически вечны, если их целенаправленно не разрушить. Так неужели и я однажды превращусь в одинокого маразматика, пережившего всех своих сородичей? В последнего человека планеты Земля?
Смерти все боятся, таков закон природы. Но я видел перед глазами то, что хуже смерти, и впервые с необычайной ясностью осознал мудрость Всевышнего, положившего предел всему, что имеет начало. Малый или большой, неважно. Тогда становится понятен смысл самой жизни – успеть в отведенный ей промежуток времени исполнить своё предназначение. Сделать мир хоть капельку лучше, познать ещё одну частицу бесконечности… и передать эстафетную палочку тем, кто пойдёт дальше. Наверное, только осознание конечности жизни не даёт нам загнить. Я не могу это знать наверняка, я всего лишь предполагаю.
