— Обожаю твою невинность, поэт. Будет гораздо интереснее ломать тебя, — прошептал он, проводя языком вдоль линии моей челюсти. — Я тоже хочу тебя, поэт, — сказал он, и я невольно улыбнулась, пока он прикусывал мою нижнюю губу. — Ты не должна
Я покачала головой.
— Нет, должна, — на что он дважды цокнул языком.
— Мои люди подготовят тебя к нашему свиданию сегодня вечером, поэт. Увидимся через пару часов.
Я закрыла глаза, переплела пальцы и склонила лоб к сомкнутым в молитве ладоням. Комната наполнилась ароматом благовоний, когда я начала молиться.
— О дух Неомы…
Начала я свою молитву, с закрытыми глазами и сердцем, полным убежденности, призывая дух бабушки.
— Этот мужчина, — произнесла я с пьяной улыбкой, — этот мужчина, — повторила шепотом, представляя Массимилиано. — Он не похож ни на кого другого, в нем нет ни нежности, ни мягкости, ни доброты, ни любви, ни заботы. Он воплощение всего темного. От него веет пустотой, он полная моя противоположность…
Я представила, как сижу у ног Неомы, положив голову ей на колени, пока она перебирает мои локоны, заботливо ухаживая за ними.
— С того самого момента как я встретила его, Неома, я знала, что он тот единственный.
Я не могла сдержать блаженную улыбку, даже если бы попыталась.
— Я стою на коленях и взываю к тебе, потому что жажду отдаться ему. Он тот, кому я отдам себя без остатка, Неома. Я уже отдала ему свои девственные губы, но я готова предложить ему свое девственное тело, подарить ему свою душу, свое доброе сердце, отдать ему каждую частичку себя — всю себя, Неома. Я хочу, чтобы он владел мной, каждой частичкой меня. Я хочу, чтобы он заклеймил каждый сантиметр моего тела, пока не останется ни одной клеточки, что не будет принадлежать ему. Я хочу всецело принадлежать ему, Неома.
Я прочистила горло, чувствуя жар свечей, окружающих меня.
— Знаю, ты говорила, что человек никогда не может быть чьей-то собственностью, что нас нельзя удержать, — женщин нашего рода, но я хочу принадлежать ему, Неома. Мечтаю, чтобы этот мужчина называл меня своей, чтобы он обнимал меня, касался моего лица, оберегал от всего, от чего я могу и не могу защититься сама. Он называет меня своей женщиной…
От одного лишь осознания, мое сердце забилось чаще.
— Говорит, что я его, и он меня никогда не отпустит. Сказал, что погубит меня, и, кажется, я готова позволить ему это. Он как-то произнес, что хочет, чтобы я его возненавидела, но даже зная его всего четыре недели, я не могу представить, что когда-нибудь прочувствую что-то подобное к нему. Он всё то, о чем мечтала маленькая девочка внутри меня. Он старше, намного старше меня, сильный и очень крупный, рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Я всегда этого хотела, ты ведь знаешь, Неома.
Я нахмурилась, осознав, что время поджимает, и шоферу пора везти меня на свидание. На самом деле я попросила отвезти меня к моему фургону, чтобы успеть помолиться. Он согласился, но напомнил, что времени у нас в обрез.
Напоследок я поспешно зажгла свечи вокруг алтаря с фотографиями самых дорогих мне женщин, которых я потеряла. На алтаре стояли два портрета: моей бабушки Неомы и прабабушки Давы.
— Знаю, что веду себя как наивная девчонка, не постигшая тайну душевных уз, но наши души знают то, что неведомо нам самим. И моя душа тянется к нему так, как никогда прежде ни к кому не тянулась, и мне всё равно, повторится ли подобное когда-нибудь снова. Я лишь знаю, что хочу связать свою душу с его душой, соединить нас навеки. Не могу разумно объяснить свои чувства, но сердцем чувствую — не хочу его терять. Дава, молю тебя, позволь нашим душам слиться воедино, привяжи его душу к моей навечно.
Кто-то, возможно, счел бы это всего лишь глупыми фантазиями, но только не я. И точно не женщины в моей семье. Мы обладали истинной силой: способностью связывать свои души с теми, кого считали единственными, предначертанными судьбой.
Душевные узы Луан оборвались со смертью, оставив ее в одиночестве. Неома так и не нашла того, с кем могла бы соединить свою. А Дава… Она связала свою судьбу с молодым мужчиной, который не смог вынести разлуки. Он ушел вслед за ней в мир иной, надеясь воссоединиться с нею в загробной жизни.
Именно такую неразрывную связь я искала, и поэтому взывала к ней.
— На духов Давы и Неомы уповаю, — завершила я молитву, медленно поднимая голову и глядя на два портрета. У Давы были черные дреды с проблесками седины, а у Неомы густые и каштановые. Я провела пальцами по фотографиям, которые со временем начали выцветать.
