— Я самый старший оставшийся член семьи, Донна. Когда я умру, Массимилиано станет официально старшим, — вздохнула она, слегка качая головой, отчего ее идеально уложенные волны волос мягко колыхнулись. — Моя семья... наша семья, — поправилась она, — очень важна. Эспозито — одна из самых могущественных семей в мире. Почти ничего не происходит без нашего ведома и одобрения. Мы влиятельные люди, Даралис, но, если ты попробуешь найти что-то о нас в интернете, то ничего не найдешь. Мы существуем лишь в умах тех, кто посвящен в истину.
Она поставила тарелку на пол и выпрямилась, положив руки на подлокотники и скрестив щиколотки. Ее взгляд был надменным, как у королевы, смотрящей на слугу.
— Ты выйдешь замуж за самого могущественного человека в мире, Даралис. Ты выйдешь замуж за Божье Око, — она произнесла это безразличным тоном, будто зачитывала строку из книги.
Она говорила, как вещий оракул, возвещающий неизбежное будущее, с которым, мне оставалось лишь покорно смириться.
— Я сочла важным уделить время и навестить тебя, чтобы провести серьезный разговор как с будущей женой главы семьи, — ее слова были холодны и расчетливы, и я предположила, что она собирается говорить о деньгах и власти, масштабы которых я не смогу до конца осознать.
От ее слов по телу пробежала дрожь.
— Массимилиано нужен наследник. Ему нужен ребенок, и ты должна заставить его это понять. Видишь ли, Даралис, Массимилиано — Дон семьи Эспозито. А Дон обязан оставить после себя наследника, чтобы продолжить свой род, и наследие моего брата, нашего отца, нашего деда и прадеда, вплоть до начала времен.
Она говорила, словно выносила приговор, лишенный сомнений.
— Я знаю и о его вазэктомии, и о его безумной ревности. Массимилиано не вынесет, если ты будешь любить своего ребенка больше, чем его, но тебе придется разобраться с этим, потому что это твой долг как его женщины. Ты
— Ты должна быть настоящей женщиной, Даралис, — произнесла она с убеждением, словно звание
Это был закон, непреложная истина.
— А женщины способны на всё. Мы планируем, плетем интриги, рассчитываем, любим… и заставляем мужчин делать то, что нужно, управляя всем из-за кулис. Время быть беспомощной девой прошло, Даралис. Ты женщина Массимилиано — прими это. Бежать некуда. Ты уже Эспозито, а венчание перед священником — лишь формальность. Ты стала одной из нас в тот момент, когда он впервые положил на тебя глаз…
Она сделала паузу, позволяя словам впитаться, и ее взгляд стал острым, как лезвие.
— Меня не волнует, насколько это ошеломляет. Добро пожаловать в реальный мир, Даралис. Добро пожаловать в нашу жизнь. Уверена, стоит тебе поговорить с Массимилиано — и к следующему году у тебя будет ребенок, — она улыбнулась той самой кошачьей, злобной улыбкой. — Ты теперь не просто одна из нас, Даралис. Теперь ты та, кто отдает приказы.
Она поднялась, изящным движением разглаживая платье, собираясь уйти. Однако на пороге остановилось, обернулась и добавила:
— И, как Массимилиано, ты стала призраком.
Я сидела перед зеркалом, в инвалидном кресле, тихая и неподвижная. Массимилиано стоял позади, не...
Я сидела перед зеркалом, в инвалидном кресле, тихая и неподвижная. Массимилиано стоял позади, не сводя с меня взгляда, словно читая каждую мысль. Но мне было всё равно — я смотрела только на свое отражение. На эту чужую, обмотанную бинтами фигуру. Лицо, скрытое за слоями гипса и ткани, казалось не моим. Выглядела я как мумия, ожившая по нелепой ошибке. Ужасающе, невыносимое зрелище.
Сегодня настал тот самый день, когда нужно было снимать бинты с лица. Врачи сказали, что пора — кожа зажила, и повязки больше не нужны. Массимилиано потянулся к затылку и начал осторожно разматывать бинты. Я следила за каждым движением, позволяя тишине между нами заглушать противное ощущение того, что он разворачивает меня, словно подарок.
Не знаю, как описать то, что я чувствовала.
Сердце сжималось, словно в тисках, живот скручивало от волнения, в ушах звенело, а пальцы дрожали.
Как я выгляжу теперь? Что осталось от прежней меня? Те же брови или нос? Остался ли шрам от падения в детстве об асфальт?
