Первое, что я увидела — глаза. Глаза, которые я не узнавала. Глубокие, печальные, лишенные той искры, что когда-то делала их живыми. Раньше они сияли ярко, будто в них горело солнце. Я была наполнена жизнью. Меня невозможно было заставить замолчать, и я могла болтать часами напролет. А теперь… Хотелось спрятаться, как черепахе под свой панцирь или вовсе исчезнуть.
Он медленно разматывал бинты, сначала открывая мой лоб, потом участок под глазами, затем подбородок. Я смотрела, как постепенно открывается мое лицо. Оно было бледнее обычного, но в остальном... я выглядела точно так же. Можно было бы подумать, что всё это — лишь дурной сон. Но нет. Всё по-настоящему.
Это не сон. И не кошмар. Это моя жизнь.
Все эти бинты, палата, инвалидное кресло — неоспоримые доказательства того, что произошедшее со мной, было реальностью. И всё же жутко было осознавать, что я выглядела точно так же, как в тот день, когда встретила Массимилиано. На лице были те же неровности, которые я называла веснушками. Шрам на левой щеке, который я получила, случайно порезавшись кухонным ножом, никуда не делся.
Губы остались прежними, глаза и нос не изменились, брови изгибались как раньше, а щеки были всё так же похожи на мамины — всё во мне осталось неизменным.
Массимилиано взял меня за подбородок, заставив немного запрокинуть голову, и наклонившись, поцеловал в лоб. Его губы едва коснулись кожи, и я закрыла глаза. Первое прикосновение к моему новому лицу его губами. Я сглотнула, когда он отстранился, и снова уставилась на свое отражение в зеркале, внимательно разглядывая себя.
— Я совсем не изменилась.
— Я и не хотел этого, — ответил он, пропуская между пальцев пряди волос, собранные в хвост. Он стянул резинку, и я тихо вздохнула, чувствуя, как волосы рассыпаются по плечам.
— Конечно, ты ведь всегда получаешь то, чего хочешь, — слова прозвучали тихими и хриплыми, но я уверена, он услышал.
— Я полюбил тебя такой, какой ты пришла ко мне, Даралис. Именно такую женщину я хочу видеть рядом с собой.
— П-полюбил? — повторила я, широко распахнув глаза и встретившись с ним взглядом в зеркале. Серебристые глаза столкнулись с простыми карими, в которых больше не было ни света, ни обожания — только тьма, наполненная презрением и одиночеством.
Когда-то давно, не зная его настоящего, я мечтала услышать эти слова. Его любовь была всем, чего я хотела. Но теперь я понимаю: это не любовь. Это было что-то темное, извращенное, болезненное. Это было не чувство, а его изуродованная тень, слишком мрачная, чтобы обрести название.
— Я... я не хочу твоей любви, — голос дрожал, слезы подступали к глазам, но я изо всех сил пыталась их сдержать.
Он сухо усмехнулся:
— Слишком поздно.
— Твоя любовь...причиняет боль.
Я покачала головой, и слабый блеск сережек, тонких колечек в ушах, поймал свет. Эти малые украшения — всё, что осталось от меня той, прежней. Их он не забрал. Но унес с собой всё остальное.
Как же я скучала по звону браслетов, что тихонько звенели при каждом движении; по тяжести цепочек на шее, каждая из которых хранила свою историю, свою память. Я скучала по этому звуку, по этим воспоминаниям.
По той, кто жила в блеске и мелодии, а не в тишине и пустоте.
Я всё еще не могла поверить, что выгляжу так же, как раньше. Зеркало упрямо отражало знакомый образ, словно пытаясь убедить меня, что ничего не изменилось. Глядя на мое лицо сейчас, никто бы не догадался, какие тени прячутся за этой гладкой маской. Никто бы не подумал, через что мне пришлось пройти.
— Мне сегодня снимают гипс, верно? — спросила я, стараясь чтобы голос звучал спокойно.
Он коротко кивнул, и я ответила таким же кивком, невольно усмехнувшись.
— Ужасно чешется, — протянула я, пытаясь заполнить тишину. — Скорей бы сняли. Хочется просто начать двигаться. Вздохнуть свободно.
Я ненавидела, как он на меня смотрел. Его взгляд прожигал насквозь, не оставляя места для укрытия. Хотелось, чтобы он отвлекся на что-то, хоть на мгновение. Чтобы он просто оставил меня в покое.
С другими я едва могла выдавить из себя пару слов, но с ним почему-то говорила. Я была готова болтать о чем угодно, лишь бы отвести этот серебристый, пронизывающий взгляд, который заставлял всё внутри переворачиваться. Эмоции путались, мысли мешались.
И я ненавидела это — ненавидела ту уязвимость, которую он вызывал. Ненавидела себя за то, что не могла остановиться.
— Свободно… — повторила я почти шепотом, глядя в пустоту. Это слово звучало как что-то далекое, недосягаемое. Ведь истина была очевидна:
