Вечером, когда наш корабль обогнул мыс Непри и вышел в пролив Чары, я стоял в одиночестве на носу судна, слушая, как трудятся плотники, завершая работу по устройству жилища моей рослой спутницы. Я обратил взгляд на восток, на бесконечную гладь океана Илана, названного так в честь отца всех океанов. Прежде чем снова увидеть сушу, нам предстоит преодолеть более пяти тысяч миль водного пространства. Невысокие волны моря Чара превращаются далее в водяные валы могучего Илана. Проливы Чара получили свое название по имени древней итканской богини моря, покровительницы тех, кто опускался на дно, чтобы сразиться с морскими чудовищами. Меня поразило то, что воспринимаемое при дневном свете и на суше как явное суеверие, посреди океана, в ночной тьме, становится разумной теорией.
Поскольку это было мое первое морское путешествие, то меня крайне беспокоил вопрос о неизбежном наступлении морской болезни. Я был приятно удивлен, выяснив, что, хотя меня слегка мучила изжога, по крайней мере этот опыт не должен был обойтись мне ценой моих обедов. Однако в том, что это должно чего-то мне стоить, я не сомневался.
Желудок мой скрутило узлом, небо потемнело, океанская вода почти не отличалась от него по цвету, а корабль наш следовал прямым курсом во мрак неизвестности. В сохранении собственной жизни я привык полагаться исключительно на самого себя. Теперь же моя безопасность зависела от чести капитана Абзу и умений его команды, а также от надежности самого «Шелкового призрака». Когда я задумался о размерах Илана, великолепный корабль капитана Абзу показался мне жалкой скорлупкой по сравнению с безбрежным океаном. Его подчиненные, в свою очередь, показались мне сборищем бездарных пиратов-неумех.
— Если ты будешь и дальше поддаваться страху, Корвас, то можешь сделаться вдобавок ко всему одержимым демоном, — раздался чей-то голос.
Я резко обернулся, но так никого и не увидел. Затем, напрягая зрение, оглядел окутанную ночной тьмой палубу и сооруженную плотниками постройку, призванную служить своеобразным навесом над жилищем Абрины, и увидел там какой-то силуэт. Луна, скрытая облаками, не отбрасывала никаких теней.
— Синдия, это ты? Нантерия? — Я всматривался в таинственную тень, необычность которой заключалась в том, что корабль безостановочно двигался вперед. — Ведь это ты, богиня дыма и тени? Или это у меня приступ морской болезни и мне мерещится то, чего на самом деле нет?
— Сколько же раз, Корвас, тебе нужно показать континент, который разламывается пополам?
— Ба! — Я обратил лицо к морю. — Да ведь я разговариваю с тенью! — Поскольку море не ответило мне, я снова повернулся к тени на палубе. Она никуда не исчезла. — Почему ты молчишь?
— Ты ведь хотел тишины.
— Это просто какое-то безумие! Я… откуда мне знать, что это не видение, не мираж? Я несколько дней подряд почти совсем не спал. Все это могло мне привидеться, как в горячечном бреду!
— Может, и так. Или ты мог увидеть мою тень и слышать мои слова.
На какой-то миг я ощутил вспышку раздражения к говорящей тени, затем задал вопрос, который с самого начала хотела услышать от меня богиня.
— Что ты хотела сказать, говоря о каком-то там демоне? Я когда-то знал человека, за которым неотвязно следовало одно из таких невидимых созданий. Он жаловался, что оно его постоянно всячески обзывало и высмеивало. Сам я не верю в демонов. Я убежден, что это была его собственная совесть.
Тень рассмеялась.
— А мне казалось, Корвас, что ты веришь в маленьких злокозненных духов!
Внезапно похолодало, и, чтобы уберечься от промозглого океанского воздуха, я поплотнее закутался в свое одеяние.
— Пожалуй что верю. Но у меня нет никакого собственного демона. Я вообще никогда не видел никаких демонов.
— У тебя есть твой собственный маленький злокозненный дух, Корвас. Имя ему — страх. Из-за него люди становятся такими же одержимыми, более одержимыми, чем от какого-нибудь демона. Страх порабощает человека сильнее любого рабовладельца.
Я почувствовал, как во мне закипает гнев.
— Когда необходимо, я отдаю свой страх божественной шкатулке.
— Нет, Корвас. Тебе еще предстоит отдать свой страх божественной шкатулке.
— Скажи мне, тень, а что же я еще, по-твоему, делаю?
— Когда страх становится невыносимым, ты отдаешь ей лишь малую частичку твоего страха. А при первой же подвернувшейся возможности снова забираешь его обратно.
— Мне не нравится испытывать чувство страха, Нантерия. Зачем мне заниматься такой глупостью — забирать обратно собственный страх? Я же не мечтаю о том, чтобы ко мне возвращалась головная боль или, скажем, морская болезнь.
— Ты делал и то, и другое, и третье.
— Неужели?
Мне показалось, что тень изменила свои очертания, обернувшись силуэтом… о ужас!.. капитана Шэдоуса, вооруженных ножами головорезов с базара Кровавой улицы, крыльями, клыками и когтями огромного летучего льва Абрины.
— Ответь, Корвас, у тебя сейчас болит голова?
— Болит.
— Как поживает твой желудок?
— Не лучшим образом.
— А как там твои страхи?
