— Можете называть его как хотите. Я всего лишь телохранитель этого человека, а не цензор. Просто не забывайте останавливаться, когда собираетесь сказать острые слова. Острые инструменты — совсем другое дело.
Я посмотрел на Вайла.
— Так что вы говорили?
— Я говорил о лжи, которую мы говорим сами себе, — откликнулся Вайл. — Она наносит самый большой вред. Ведь вы испытываете огромную боль, верно?
— Нет.
— Неужели? — Вайл поджал губы, кивнул и погладил бородку. — Вы помните ваших родителей?
— Конечно, помню.
— Значит, только одного из них, отца. Так?
— Откуда вам это известно?
Вайл сделал нетерпеливый жест рукой.
— Самое главное в вашей лжи — это то, что она безжалостно душит ваше настоящее.
— Любопытно, что вы хотите этим сказать?
— Отлично. Вы отчасти солгали, когда я спросил вас, знали ли вы ваших родителей. Вы ответили утвердительно, хотя знали одного из них. Это должен быть ваш отец, поскольку вы являетесь Зеркалом. — Вайл, видимо, заметил, что мое лицо приняло удивленное выражение. — Вы — Зеркало Второго, вы — его брат-близнец, а Второй «будет выбран отцовской рукой». А теперь давайте продолжим. Ваша мать умерла при родах? Так?
— Так.
— И вот еще что. Ваш брат — он ведь ваш близнец?
— И что из этого следует?
Лем Вайл потер подбородок и смерил меня долгим, изучающим взглядом.
— Вам известно, что он умер — нет, что он был убит? Ваш отец убил его… вернее, позволил убить его? Но все-таки Тайю остался жив, иначе Ищущий никогда не смог бы отыскать того, кого называют Мечом. Однако сейчас вашего брата уже нет в живых. — Вайл отпил из чашки с чаем и продолжил: — Если сложить вместе все, что нам известно, то получается следующая картина — мы имеем дитя, потерявшее мать, которое разлучили с братом-близнецом сразу после рождения обоих. Поскольку отец амританин, то у ребенка должна быть очень смуглая кожа, а сам он воспитан в главной вере Амриты — в духе итарийской религии. Дети часто обзывали его обидными кличками и постоянно избивали. Не понимая истинной роли отца в древнем пророчестве, ребенок обвинял его в том, что это отец является виновником преследований, что он виноват в смерти брата, даже в том, что это отец одарил его смуглой кожей. Поэтому он в самом юном возрасте убежал из дома и стал жить на улице. Сколько вам тогда было лет, Корвас?
— Восемь, — прошептал я.
Вайл печально покачал головой.
— На улице невинного одинокого ребенка поджидают многочисленные кошмары большого города, а вам пришлось бороться за жизнь именно на городских задворках. Для того чтобы выжить, вам приходилось продавать не только тело, но и душу. Для этого вам даже приходилось убивать. На вашем теле осталось немало шрамов, но еще больше их осталось в вашей душе. Пока вы получали их в уличных стычках, ваш отец перестал быть виновным в случившемся. Именно тогда вы обвинили во всех ваших бедах весь мир, всю Вселенную и, таким образом, богов, которые за этот мир отвечают. Вы уверовали в то, что боги вас ненавидят, и желали отомстить им. А как простой смертный может отомстить богам, Корвас?
Я почувствовал, как по моим щекам катятся жгучие слезы. Не важно, какие они — незримые миру или заметные окружающим.
Лем Вайл сумел увидеть то, что таилось за высокой стеной, которую я возвел вокруг себя. Я задумался над последним вопросом. Как же можно отомстить богам?
— Единственный способ, каким я мог ответить на их удары, было убить их единственным доступным мне оружием. Я отказался верить в них.
Вайл кивнул и сказал:
— Это и есть та самая ложь, которая душит ваше настоящее, друг мой.
Я поднялся с кресла, отодвинул его и, не став ни перед кем извиняться, поспешил по лестнице на палубу. Начинался дождь. Поверхность моря под порывами ветра вспенивалась белыми барашками волн. Я стоял на носу корабля, подставив лицо тугим струям дождя, смывавшим слезы с моего лица. Впервые за свои двадцать два года я горько плакал.
Некоторое время спустя, поздней ночью, когда шторм бросал меня с края на край койки, я обыскал темные углы каюты, которую мне предстояло разделить с оунрийцем Дентаатом. Второй помощник капитана в этот поздний час стоял на вахте, тем самым избавив меня от того неуютного ощущения, которое я испытал из-за особенностей сна моего соседа по каюте. Прежде чем заступить на вахту, он посидел, скрестив ноги, на палубе, не сводя с меня своего немигающего взгляда. Если бы пришлось терпеть его общество в течение еще нескольких часов, то уж лучше сразу отправиться к праотцам.
Я прогнал из головы образ малосимпатичного попутчика, закрыл глаза и попытался заснуть. Однако сон никак не шел. Слова Лема Вайла окончательно лишили меня покоя. Я думал о лжи, которая уродует мою душу. Может быть, я действительно был во всем неправ, но что же я мог по этому поводу сделать? Когда рука выпускает из лука последнюю стрелу, что же хорошего в осознании того, что она была пущена с неправедной целью?
