Неважно. Он всё для себя решил и уже не передумает. Боль от отказа сейчас — ничто в сравнении с агонией потери, которую она бы испытала спустя несколько веков или тысячелетий, если бы он принял её предложений. И он был доволен собой. Да, сейчас она не понимает и вряд ли поймёт в ближайшем будущем; но когда-нибудь она обретёт счастье, и тогда она вспомнит этот момент и будет благодарна ему за то, что он дал ей шанс на лучшее будущее. Будущее, которого он желал ей всем сердцем.
— Ты можешь приходить в любое время, но я пойму, если ты не захочешь, — тихо добавил он. Каллиопа сглотнула.
— Я постараюсь, — сказала она. — Но сейчас мне лучше уйти.
Он кивнул.
— Я провожу.
— Я знаю, где выход, — она присела в реверансе, он ответил низким поклоном. — Береги себя, Аид. И выбери себе имя, пока Уолтер не разозлился ещё сильнее.
— Я постараюсь, — пробормотал он. — Есть какие-нибудь идеи?
Каллиопа посмотрела на него, её взгляд был внимательным и сосредоточенным, будто она просчитывала что-то. Но разве когда-то было иначе? По крайней мере, её боль уже была скрыта в том уголке души, где Аид её не видел.
— Я провела некоторое время в Англии. Наблюдала за успехами и падением королей. Некоторые были глупыми, напыщенными и не интересовались ничем, кроме своих титулов и войн. Но были и те, кого по-настоящему любил народ, потому что они заботились о процветании своей страны. Один из них мне особенно запомнился, он чем-то напоминал тебя. Его звали Генри.
— Генри, — он прокатил имя на языке несколько раз, привыкая к его звучанию. Разумеется, он видел многих Генри, хотя вряд ли среди них был тот, о котором она говорила. Но имя достаточно распространённое и не будет выделяться. Он сможет быть собой, оставив позади все мифы, следующие за ним по пятам. Никто не будет застывать от страха при звуке его имени. Каким облегчением будет избавиться от этой ноши. — Хорошо. Пусть будет Генри.
Каллиопа улыбнулась, и на этот раз искренне. Но довольно быстро её снова накрыла печаль. Она вздохнула.
— Береги себя, Генри.
— И ты тоже, — он подошёл, чтобы поцеловать её в щёку, как делал это бесчисленное количество раз, но она отстранилась. Стены на секунду испарились, и боль, которую он так боялся увидеть, вырвалась наружу. Это было несравнимо с агонией, накрывшей его после смерти Персефоны, но это же не соревнование. Её боль такая же настоящая, как и его.
Он смотрел ей вслед, пока она покидала зал, и не смог выдавить из себя слов прощания. Даже если она вернётся вновь, как прежде уже не будет. Он сожалел об утраченной дружбе. Но это к лучшему. Для обоих. Она заслуживала жизнь, которую он не сможет ей обеспечить, полную солнечного света и любви. А он никогда не простит себя, если разрушит её так же, как Персефону.
Закрыв глаза, он переместился в свою спальню, чтобы снова увидеть сон о несбыточной мечте, о жизни, которой у него никогда не будет. Возможно, когда-нибудь он станет чем-то большим, чем просто тенью. Возможно, однажды он найдёт своё счастье в каком-то новом виде. Но до тех пор он будет довольствоваться своими снами.
В его голове вихрем проносились мысли, в каком радостном мгновении прошлого он найдёт утешение сегодня ночью. Пускай время продолжало идти вперёд и тащило его за собой, его сердце оставалось в событиях минувших дней. Отныне и навсегда.
Безысходность
Генри не мог сказать точно, в какой момент он сдался. Это чувство подкралось незаметно, точно вор в ночи, кравший его будущее кусочек за кусочком, пока не осталось ничего. Возможно, это случилось не с «последней каплей». Возможно, это была вечность из «последних капель», образовавшая неукротимый шторм. Или вообще ничего не было, просто это случилось.
Но как бы то ни было, после этого момента ему понадобилась ещё сотня лет, чтобы решиться прийти к Совету со своим решением. В глубине души он знал: неважно, как сильно они кричали о том, что желают ему лучшего, они воспримут это решение в штыки. Несмотря на то, что он хочет этого, несмотря на то, что он готов, они расценят это как очередную ношу для них, которую никто не готов взвалить на себя. И хотя он чувствовал себя виноватым за то, что собирался сделать, он всё равно предстал перед собравшимся на Олимпе Советом и посмотрел в глаза каждому.
— Я хочу погаснуть.
Слова, которые он так долго репетировал в своей голове, сорвались с языка с поразительной лёгкостью, как какой-то пустяк. Но Совет молчал так долго, что он засомневался, а произнёс ли он вообще что-нибудь.
— Погаснуть? — переспросил Уолтер, словно они говорили на разных языках.
— Да, погаснуть, — терпеливо повторил Генри. Он ожидал этого. — Я понимаю, сколь велика моя роль в этом мире, но я больше не могу вынести это вечное существование. Мы все прожили бесчисленное количество жизней, и я бы хотел прекратить свою сейчас.
