— Теперь все дела кончились,— она не сводила с Салмана взгляда, в котором была и растерянность, и боль, и любовь. Потом порывисто обхватила его голову руками, на мгновенье прижалась к нему, поцеловала в лоб и отошла. Она не плакала, из уст ее не сорвалось ни слова упрека. Выйдя в соседнюю комнату, Султана растолкала дремавшего на стуле Анну, взяла его за руку и направилась к дверям. Салман шел за ними следом.
— Я провожу вас до дому,— предложил он.— Уже поздно.
— Нет, не надо, я не хочу доставлять вам беспокойство в такой холод,— не глядя на него, отказалась Султана. Голос ее дрожал, она плакала.
На улице стало еще холоднее, Султана и Анну продрогли.
Когда они свернули в свой переулок, где-то завыла собака. В непроницаемой ночной тишине вой этот показался зловещим. Сердце Султаны замерло от дурного предчувствия. Она со всех ног кинулась к дому. Дверь оказалась открытой. Султана вбежала во двор, испуганно огляделась по сторонам. Никого, не слышно ни шороха. В комнате матери горит лампа. Султана вошла. Мать лежала с закрытыми глазами, одна рука ее свесилась с постели. Султана взяла ее руку и не своим голосом закричала:
— Мама, мамочка!
Мать не шевельнулась. Султана начала теребить ее, повторяя сквозь слезы:
— Мама, мамочка, ответь же мне!
Но все было напрасно...
Жаворонки» продолжали расширять свою деятельность. Теперь в различных районах города уже работало пять школ по ликвидации неграмотности и две читальни. Но медпункт был один, и народ там не убывал с утра до позднего вечера. Люди приходили сюда за много миль. У доктора Зеди не было ни минуты свободного времени. Даже по ночам его часто поднимали с постели и уводили к тяжелобольным, но он никогда не выражал недовольства, вставал и, хлопая своими близорукими глазами, иногда даже забыв захватить халат, отправлялся к больному.
«Жаворонки» открыли также кустарную мастерскую. Изделия ее продавались на рынке. Попытались было открыть свою лавку (это сохранило бы большой процент прибыли от проданных вещей, который сейчас приходилось выплачивать всяким посредникам и лавочникам), но пока с этим ничего не получалось.
Однажды далеко за полночь доктора Зеди разбудил стук. Он совсем недавно вернулся от больного и завалился спать. Протирая глаза, Зеди прошел в медпункт, взял свой чемоданчик с медикаментами и отправился с пришедшим. Еще по дороге он заметил смертельную бледность его лица и дрожащие руки. Отвечая на вопросы доктора Зеди, человек объяснил, что больна его жена.
Больная лежала в тесной, душной комнате. В углу горела лампа. В ее тусклом свете женщина была похожа на покойницу: волосы рассыпаны, лицо синее, у рта — пена. Зеди сразу заподозрил отравление. Внимательно осмотрев ее, он утвердился в своем предположении.
— Вы не ссорились между собой?—обратился Зеди к мужу больной.
— Нет,— в голосе его не было ни тени колебания. Зеди поверил ему.
— Почему же она пыталась отравиться?—спросил он после непродолжительной паузы.
Бледное лицо мужчины мгновенно потемнело. На нем отразились и удивление, и страх.
— Отравиться? Она не могла этого сделать, доктор,— сказал он очень уверенно.
— В таком случае, что она сегодня ела?
Мужчина немного растерялся. Зеди это показалось подозрительным.
Как можно суше он спросил:
— Почему вы не говорите, что она ела?
Лицо хозяина дома стало мертвенно бледным. Не выдержав взгляда доктора, он опустил голову и срывающимся голосом, тихо сказал:
— Я уже два месяца без работы. Раньше работал на фабрике, уволили по сокращению. Никаких сбережений, чтобы открыть свое небольшое дело, нет, работы тоже... С позавчерашнего вечера у нас не было во рту ни крошки хлеба... Мы бы еще как-нибудь выдержали, но наш малыш искусал матери всю грудь, а молока у нее нет...— голос у него дрогнул.— Сегодня вечером я пошел достать где-нибудь денег в долг, возвращаюсь, а жену рвет. С трудом добился от нее признания. Она, оказывается, нашла что-то съестное на помойке и съела, чтобы хоть немного молока появилось для сына.
С болью в сердце смотрел Зеди на мужчину, склонившего голову, как преступник. Рядом на полу лежала без чувств его жена, чуть поодаль безжизненно, как трупик, его сын, завернутый в грязное тряпье. Керосиновая лампа скудно освещала эту страшную картину в убогой конуре.
Зеди оставил для больной лекарства и вернулся в штаб-квартиру. Но долго еще он не мог уснуть, ворочаясь с боку на бок и вспоминая полные горя и тревоги глаза безработного.
Вскоре после этой ночи на одном из заседаний организации, делая отчет о работе, доктор подробно остановился на этом случае и предложил выделить специальный фонд для оказания единовременной помощи или выдачи в долг небольших сумм безработным и остро нуждающимся. Предложение было принято единогласно. Сафдар Башир выделил в этот фонд еще двадцать тысяч рупий из своего наследства.
