Собирает он, значит, с пола всякое, а сам рассказывает, что Лена – не первая в родне, у кого психические неполадки. Судя по всему, был какой-то двоюродный дед, доживавший свои дни в дублинском дурдоме. Какая-то тетушка тоже чудила так крепко, что не доверяла электричеству. Слышала голоса в проводке и всю ее порезала, выдернула все кабели.
– Кстати, о родне – что там за байка про некую двоюродную Розу?
– Я ее не видал невесть сколько. – Он все поправляет и поправляет картину на стене.
– Где она? – спрашиваю.
– В Балликалле, дома у себя. Она работала медсестрой где-то за рубежом, вернулась много лет назад, чтоб за матерью своей ходить. У того семейства жуткий артрит. В свое время она замечательно танцевала.
– Может она много чего знать о моем отце?
– Штука в том, Фрэнк, – говорит Мурт, а сам весь хлопочет, полотенца чайные развешивает, – как я погляжу, даже те обрывки, какие досюда долетают, редко можно считать правдой наверняка. Один сын скажет, что вот эта трубка была у отца любимая, а дочка поклянется, что та трубка ему все до единой затяжки испоганила.
Я его слушаю вполуха, он еще сколько-то говорит. У него есть старый комод, который он приспособил под шкаф для бумаг, – у него там счета, газетные вырезки и прочие бумаги, никакой посуды. Лена почти все вытряхнула на пол. По чести сказать, Мурт тот еще барахольщик. Сгребаю охапки бумаг, запихиваю их в отсеки для тарелок.
– Отец твой был тот еще гуляка. Даже мальцом, – Мурт мне.
– Интересно, когда именно он узнал, что у него это есть. Дар. Когда точно стал уверен.
– Тогда все по-другому было.
– В смысле?
– Медицина с тех пор ушла далеко. Тогда очень мало что можно было достать – только домашние средства. Религия, думаю, свою роль тоже сыграла.
Иногда я понятия не имею, о чем Мурт толкует.
– Ты, Фрэнк, не… как сказать… не такой ограниченный, как прежние поколения.
Еще через десять минут я почти закончил, закрепляю подлокотник у кресла монтажной лентой, и тут у меня жужжит телефон. Скок:
Из-за всей этой чехарды с Леной Мурт в полном раздрае. Она уехала, вся насупленная, с рюкзаком лаванды. Хочет добраться стопом до продуктовой ярмарки в Портарлингтоне[76] и там продать все это добро. Вижу, Мурту неймется двинуть за ней, а потому говорю, что доделаю тут все сам.
На дворе я ногой сгоняю к стене последние обломки Везунчика, размышляя, заморочится ли Мурт склеить пса обратно, и тут слышу – как гром среди ясного неба – шум мотора. Со скрежетом вкатывает на подъездную дорожку. Это Скок на зеленой машинке Рут. Не знаю, подумал ли я, что это Лена приехала меня раскатать или как, но сердце у меня колотится.
– Какого хера?
– Залезай. – Он едет параллельно реке, пока мы не оказываемся у моста Слейтера. – Прокатимся?
– Куда?
– К Киллешину[77]. Там какой-то фестиваль сейчас.
Ему гроб с крышечкой, если его застукают за рулем Рутиной машины. Но надо признать, я рад не возвращаться домой еще какое-то время.
Поток машин в ту же сторону, что и мы, прет немаленький, и мы решаем съехать где-то на полпути и встать. Тут поле, где мы в свое время укатывались на великах, когда сачковали с уроков. В углу шикарная каменная горка – если влезть на нее, видно весь город. У Скока уже скручен косяк. Я с ходу затягиваюсь, слезаю с камня на пружинистый мягкий мох и ложусь навзничь. Смотрю прямо в небо – оно, если лежать под ним плашмя, огромное.
Глазея на облака, что бегут высоко-высоко, я сосредоточиваюсь на одном конкретном. По кромке оно меняет очертания, прям очень постепенно, делается длиннее и тоньше.
Что она там сказала – “восемь – не волшебное число”? Ага, Лена, не волшебное – и что? Не понимаю, чего она так на Батю взъелась.
Недалеко от моего левого уха тикает сверчок. Жуть как трудно ловить этих сверчков-то, мы пробовали когда-то насобирать их целую банку из-под варенья, еще в детстве.
Прямо рядом с моей рукой заводится еще один сверчок. Когда смотрю первый раз, не могу его углядеть. А потом вижу: вот он висит на высокой травинке. Как только засекаешь, так это сто процентов очевидно – он на остальном фоне четко так выделяется.
– Ты что-то вусмерть затих, – Скок мне.
Не хочу говорить, о чем думаю, – чувствую, будто предаю Батю, пусть даже только в голове у себя.
– Слушаю сверчков.
Не помню, на какое облако смотрел, выбираю поэтому другое и сосредоточиваюсь на нем.
