Возможно, я над Мосси посмеялся. Я и правда над ним посмеялся. И сейчас смеюсь там над ним, вот только к тому же я сейчас еще и в самой гуще Моссиного раздражения. Я серое вещество у него в мозгу, осознаю́, что мир не черно-бел, а у Мосси не получается выразиться. Я внутри всего этого, устремляюсь прикоснуться к жизни – за гранью, внутри переживания. Как там оно? Не “неприкасаемое”… зыбкое. Тоже нечто для меня новое. Мне нравится вот это “дзынь” в начале слова. С таким звуком врубается Мосси головой в свои мысли. Не очень-то много я делал парню поблажек. Был он немного философом – вдобавок к тому, что и жуть каким сумасбродом. Пусть я и не мог взять в толк его подход ко всему, ему б не повредили попутчики. Вода под мостом, как говорится.
Я теперь чувствую себя чуток как тот парняга Шпеер – при всех сюжетах, какие мне сейчас начинают открываться. Имею дело с тем, что знаю и чего не знаю. Хуже того – имею дело с тем, что́ я в глубине души знал, но из того тайника никогда не выпускал. Сдается мне, придется проделать еще один путь, хотя мой он или Фрэнков – или же они совпадают, – поди разбери.
Угораздило его изрядно – между знанием и незнанием. Со мной такого не было. Я знал, помогай мне Бог, когда впервые возложил руки матери на предплечье. Она вынимает противень из духовки, и тыльная сторона руки ее прикасается к кромке. Проступает здоровенный красный волдырь. Она усаживается у стола, рукав закатан по локоть, ярко вижу ее серую с голубым полосатую блузу, мокрая тряпка поверх ожога.
“Покажи-ка, мам”, – говорю в детской завороженности болью и разрушеньем. Мне лет пять или шесть. Тянусь к ней, прикладываю пальцы, чтоб проверить, горячее или нет. Ожог, наверное, горячий, как кочерга.
“Полегче”, – она мне. Морщится, когда кончики моих пальцев опускаются на ярко-красную черту.
Боль пробегает сквозь все мое тело и устремляется в землю, туда, откуда пришла, – это так же естественно, как помочиться. Голова у меня наполняется постижением, словно открывается дорога. Мама знает, что́ произошло: она чувствует изменение в руке.
Я писаюсь – не от страха, а от странной естественности всего происходящего. Мама помогает мне переодеться в сухие трусы и велит не морочить себе голову насчет дара. И не застревать на этом, а иначе он может обернуться проклятием. Я сейчас там и вижу, какое у нее лицо – в первый раз я этого не заметил. Словно что-то теперь решено – и не так, как ей бы хотелось.
Много ли я понимал? Юность – штука чудна́я. Все в новинку и в редкость, а потому никак не сообразить, что́ важно, что́ надолго. А потом то, чего не знал, забываешь. Когда научаешься ходить, кажется, будто никогда и не ползал.
Довольно скоро дом наш уже осаждают ждущие облегчения – не только от отца моего, но и от меня, маленького чудо-ребенка. Дар раскрылся во мне целиком, и пошла молва. В подмастерья к мяснику меня спроворила мать. Понятия не имею, чего ей это стоило – уговорить отца. Теперь-то я вижу, что она хотела отправить меня подальше от всего этого.
И тут вернемся к Фрэнку и к тому, что, как он считает, ему необходимо выяснить. Вот бы знать ему так же ясно и истинно, как собственный любой вдох. Но, конечно же, двигай в путь, Джек[87], наше странствие впереди. В конце пути знание осядет во Фрэнке, знакомое, как его же пять пальцев.
Лежу я у ног сына перед дверью Розы, весь трепещу надеждой. Не видал ее много лет – с самых похорон ее матери. Неловко мне было тогда с ней встречаться, поскольку прежде я обращался к ней за помощью… насчет Летти. С ходу она мне тогда не смогла ничего сказать, и мне ух как полегчало. Будто я приложил все усилия и теперь получил дозволение опустить руки. Думаю, Роза во мне это заметила – что я не был с собою откровенен. Иногда другой человек способен быть зеркалом тому твоему лицу, какое не желаешь видеть.
“Розу кто тронуть не дерзнет”. Не я, не в этот раз, не на последнем моем заходе.
Правдивей не скажешь, компадре Комо[88].
Дверь открывает старуха. Может, дело в помаде, а может, в гриве рыжих волос, забранных наверх, но от вида ее возникает некая робость.
– Чем могу помочь? – спрашивает она.
– Я ищу Розу. Розу Уилан, – отвечает Скок.
Она переводит взгляд с него на меня и обратно.
– А вы кто?
– Я Фрэнк Уилан, – он ей, лицо кирпичом. – Сын Билли. Младший. Мы с вами родственники, дальние.
– Правда? А вы? – спрашивает прямиком у меня.
– Скок, в смысле, Том Макграт.
– Мой приятель, – вставляет Скок. – Мы на пляж Ганнах собрались. Двоюродная моя Лена с вами встречалась недавно и что-то такое сказала насчет заехать к вам, если окажусь неподалеку.
– Так и сказала? Вот уж кто персонаж необычный.
– Мягко говоря, – вставляю я.
– Как вы нашли этот дом? – спрашивает. – Вас тут раньше не бывало.
– Заскочили в “Отдых путника”, нам показали там правильный маршрут, – задвигает Скок и врубает обаяние на полную мощность.
Она качает головой.
– Те двое, их еще поди различи.
