– Давай бросим всю эту тему с Розой, – говорю. – Сразу двинем на пляж.
– Да блин, Фрэнк, – Скок мне, поглядывая на свое отражение в окне и поправляя волосы. – Все в ажуре. У нас прорва времени.
Проходим мимо нескольких домов дальше по улице, вид у них немножко зачуханный. У четвертого парадная часть переделана, висит знак “Дом кимчи”. Соседняя дверь опрятная, выкрашенная в синий. Должно быть, тут.
– Мне ей нечего сказать, – я ему. – Только нарываться на неприятности.
– Ладно. Держи пасть на замке. Я выдам себя за тебя.
– Что?
– Она ж не знает, кто из нас кто. Я ее разговорю, выясню, про что там Лена болтала.
Если это значит, что мне говорить не надо, пусть так. В окне рядом с дверью вышитая картинка, она гласит:
Скок подмигивает мне и тут же дважды решительно звонит в дверь.
Столько разных дорог можно было бы выбрать, и надо отдать должное Скоку, я рад, что мы двинулись именно по этой. Не знаю, я ли влияю на Фрэнка или мы с ним просто синкопируем? Одна и та же мелодия, просто расходимся на полтакта. Как бы то ни было, двигаемся в нужном направлении, и я счастлив несусветно.
Чудно́ это – когда голова идет кругом от понимания или, вернее сказать, от принятия всего. То еще место упокоения моей голове, особенно если учесть, что я без головы, а также без каких бы то ни было прочих клочков и кусочков. Но каково же улавливать все до последней мелочи жизни: впервые смекаю, в чем смысл, когда говорят о том, кто всякую птицу малую падающую видит[85]. Хоть я и не знаком с таким, да и никаких следов или признаков его не примечал.
Всякую птицу малую, что падает, говорят они; сам же я теперь и кратур[86], и падение. С каждым орлом, что парит над нами, и я воспаряю – сам и крыло, и ветер. Не так уж оно и захватывает, как можно было б себе представить. Во всем чувствую свой дух, и все-таки тянет меня внутрь, обратно к самому первому годовому кольцу деревянной чурки, в которой обитаю, к семечку в темной почве, что меня породило. Всё – внутри.
Читатель из меня всегда был так себе: когда отдыхал, я предпочитал радиопрограммы, любил в картишки перекинуться. Много чего такого понабрался я из книг, над какими вечно корпел Мосси. Любимая его тема – войны, Первая и Вторая. Наши беспорядки ему куда как менее интересны, но у нас никакая родня с бореньями этой страны не связана. Мы – из великой братии чумазых, кто мылся раз в неделю. Голова к станку или к мойке. Это не значит, что я не ведал цены своего труда – человеком профсоюза был до последнего вздоха. Совет графства наслышан был о нашей дорожной бригаде, не раз и не два мы сражались за права рабочего люда.
Я вновь там, сижу в кресле, Мосси пытается изложить мне какую-то книгу – историю одного из главных людей Гитлера, какого-то архитектора.
Имя сейчас ускользает от меня, и вот что стоит отметить о послежизни – или уж точно о моей послежизни: забывание – это совсем другой коленкор. В жизни то, что забываешь, все еще цепляется за твой ум, дергает за ниточку, словно бы переспрашивая: “Помнишь меня?” Никак тебе не вспомнить, но и целиком забыть не можешь. И ох до чего ж оно донимает. Все воспоминания – они где-то там, в нас, но как в сарае, где навалом разной всячины, никак не откопать, когда надо, тот или иной шуруп или гаечный ключ. Короче, теперь это другое: ничего плохого с забыванием не связано. Можете себе представить? Словно факты, с которыми знаком, превращаются в газ и улетают в воздушном шарике. Пуфф. Нету. Остающееся пространство впускает в себя другой сорт осознания, всякое такое, о чем ты и не знал, что способен знать.
И вот я курю, пью чай из чашки и пытаюсь слушать какую-то музыкальную программу по радио, а Мосси со свирепым видом пытается объяснить мне это все – концлагеря и прочее. В Карлоу всего пара еврейских семей, и о том, как они живут, я мало что знаю. Мосси считает, что мне это может быть интересно, потому что я работаю на дорогах, а дружок тот заведовал авто- и железнодорожными системами. Для нацистов. В конце концов говорю ему: “Он разве не понимал, что по его планам толпы людей отправят в газовые камеры? Его хотя бы осудили?”
Мосси на меня раздражается. “Все не так просто, Бать. До того, как Шпеер официально узнал, что вообще происходит, он и знал, и не знал, понимаешь?”
Шпеер. Вот как дружочка того звали.
