– Она в очень хорошей форме. Нет, до меня дошли слухи, что там ожидается будь здоров какой сыр-бор. Я слыхал, дружка нашего Тео Нолана попрут из оргкомитета.
– Это который гостиница “Нолан”?
Помню, Тео приходил как-то раз к нам на урок истории, рассказывал о старом военном обмундировании и оружии. Свихнулся он на всяких военных хренях. Как ни случится какая историческая годовщина, он расхаживает по городу в кителе или при оружейном ремне.
– Он опять запил? – спрашиваю. – Матерь говорила, он месяц проторчал на ферме в Туллоу – ну, для алкашей и наркуш которая. Всего неделю как оттуда выписался, а Моррисси ему уже запретил приходить – потому что Нолан штык с собой принес, пьяный был в дым.
– Кажись, тут скорее какой-то вариант педофилии. Но он в Англию свалил по-любому, так что ничего не случилось.
– Я думал, что вариант в педофилии один. Когда дети нравятся.
– Есть, похоже, еще вариант, когда в интернете, порно с малышней. Таких перевоспитывают. А есть такой, что у людей в генах, эти прирожденное зло.
– Откуда ты это все знаешь? – спрашиваю.
– Смотрел документалку по какому-то каналу, где про всякие образы жизни.
Рассказывает, что это как завести себе злого питбуля, с которым плохо обращались, и они другого не видели; таких можно перевоспитать. А есть те, кого выводят ради боевого темперамента. У них это из поколения в поколение. Ничего с ними не сделаешь. По одному только виду и не скажешь.
– То же и с людьми, видимо, – он мне.
– В смысле?
– Нельзя сказать наверняка, что в человеке его природа, а чему его выучили. Вот как с этим твоим целительством. Если выяснится, что какой ты там в семье, седьмой или не седьмой, – разницы никакой. Коли тебе охота продолжать свое дело, какая разница?
Типичный Скок, вечно у него все так или иначе закончится хорошо. Просто не врубается и все тут.
– Разве некоторые собаки не жуть какие умные? – говорю. – Я видел программу, где выбирают умнейшего пса и он ведет самолет.
– Вот чего нам, блин, не хватает, – чтоб собаки еще и самолеты водили. Парни типа нас тогда вообще работу не найдут.
Ход этой мысли прерывается, когда Скок объявляет, что он сейчас лопнет, если не отольет, и мы сворачиваем на какой-то проселок. Оба вылезаем и встаем у низкой изгороди. Перед нами здоровенные поля, а вдали чей-то дом и сараи. До меня долетает этот резковатый природный запах. Лисье логово, может.
– Чуешь запах, Скок?
– Что?
– Резкий такой.
– Ты вот сейчас сказал, и вроде да, – он мне. – Я жрать хочу, вот что. – Обходит машину, открывает багажник, ищет печенье. И вот он уже держит мой рюкзак на весу. Я так и знал, что у него пар из ушей пойдет, когда он Божка обнаружит. – Что оно тут делает?
– Матерь назначила меня за него ответственным. Тебе-то что?
– Да просто он влияет на тебя странно, – Скок мне. – Я думал, мы этот достославный пенек давно позади оставили.
– У меня деньги там же, в рюкзаке, поэтому не маши им особо.
Скок не отвечает, кладет рюкзак на землю, отходит к канавке у дороги и садится на травянистую кромку. “Джемми-доджеры”[80] он тоже нашел – судя по тому, что две штуки уже жует. Вынимает еще две из пачки, загружает себе в
Подхожу, вынимаю Божка из рюкзака. Ставлю на капот. Пока держу в руках это дерево, смотрю на изгиб губ, клянусь Богом, чувствую что-то – вроде как флюиды какие между нами. Ничего такого раньше сроду не чувствовал, даже когда с бородавками возился. Может, для того, у кого дар, оно вот так и ощущается. Может, Батя вернулся, чтоб дать мне это прочувствовать. Чтоб, когда такое со мной случится, я это распознал.
Солнце отражается в металле дверцы, и возникает такое вот свечение у ног деревяшки, и длинная резкая тень. Есть в ней что-то: силуэт неотличим от Батиного.
– Ты глянь, Скок.
– Что? – Он курит, но смотрит, куда я показываю, – на тень на земле.
– Согласись, это, блин, жутковато даже. Тень – вылитый Батя. Нос. Подбородок, блин.
Скок качает головой.
– Вообще-то у мильона других мужиков есть подбородок и нос.
Ну как он не видит-то? Если б у Божка отросли ноги-руки и он бы “риверданс”[81] тут залудил прям на дороге, Скок и тогда б ни на дюйм не подвинулся.
– Знаешь что, – говорю, – чуток уважения к тому, чего ты не понимаешь, не помешал бы.
– Не нравится мне это, Фрэнк. Что ты, что мать твоя. С ума посходили от этой деревяшки. Предпочитаю иметь дело с тем, что у меня прямо перед глазами.
– Слушай. Я сегодня утром был сам не свой. Взять его с собой я решил с кондачка. Ты б и не узнал, что он тут.
Смотрит на меня, протягивает мне пачку.
– Возьми “джемми-доджера”, – говорит. – Или парочку.
Едем дальше, проезжаем мимо пары одноэтажных домиков рядком, и вот уж знак: “Добро пожаловать в Балликаллу”. Скок паркуется перед участком с несколькими одинаковыми недостроенными домами – затея, видимо, разонравилась. Окон у них нет, и только на первых трех есть крыши. Кто б захотел тут жить? Глухомань полная. Вытаскиваем свое барахло и запираем машину.
– Чего ты в багажнике его не оставишь? – Скок мне, насчет Божка.
Я вскидываю рюкзак на плечо.
