– Постоянно подражает выговорам всех подряд, повторяет, что по телику услышала, – Тара мне. – И попадает совершенно в точку, но отца это доводит до белого каления. Говорит, все равно что двуногий попугай к дистанционке приделан.
Берни акценты снимает тоже на отлично, обстебать может кого угодно. Рассказываю ей о всякой дичи, которую тот вытворял в детстве. Рисовал физиономии на руках, давал им имена и устраивал с ними спектакли – с песнями и всем прочим, а то и ступни добавлял еще. И мне на руках лица рисовал. Она ржет до упаду над рассказами про Берни, и я ржу вместе с ней.
Опять умолкаем, смотрим, как пляшут в чаше огонечки, а потом возвращаемся на пляж. Она идет к своей палатке.
– Спокойной ночи, Фрэнк.
– Спокойной ночи, Тара. Спасибо.
В комнатке я стряхиваю пыль с матраса. Скоку его матрас явно не понадобится, кладу его поверх своего. Божок обустроен в углу. Опираю его о постель, раскатываю спальник, залезаю внутрь. Начинаю выкладывать ему про каменную чашу и кое-что из того, что рассказала Тара.
– Знаешь, после твоей аварии я все время заключал сделки с Богом. В которого даже не верю. Бывало, загадывал, чтобы ты, пусть ходить бы не мог, пусть хоть даже парализованный от шеи и ниже, но вернулся домой. Знаю, ты сам, может, и не захотел бы такого. И Матерь не захотела бы. Перед сном я приговаривал: прошу тебя, если он вернется, даже на инвалидном кресле, я пойду в школу. Что, Бог, недостаточно этого? Надо больше? Даже если он только моргать сможет, я прямо сейчас вылезу из постели, надену форму и из школы не выйду весь день, целую неделю, круглый год. Даже в колледж поступлю. Какую только дичь не передумаешь. А вот теперь ты вроде как вернулся… Когда Тара мне рассказывала про свою бабку, я осознал, что мы с ней в строго противоположных раскладах. У нее бабка выглядит как раньше, ходит своими ногами, но личность ее уже подевалась, память в говно. Пустая оболочка. Можно ли вообще сказать, что бабка все еще есть? Когда я выкладывал Таре про Берни, про его выкрутасы – помнишь, как он устраивал эти представленья с рисунками на ладонях и ногах? – интересно, если б я сам выбирал, решил бы я, чтоб Берни остался физически таким же, но при этом не чувствовал себя собой изнутри? Честно говоря, семью бы это уберегло от кучи душевной боли, особенно нас с Матерью. Или сделал так, чтобы тело у него было б другое, сменить мужское на женское, но чтобы выражалась наружу вся его личность? В смысле, вот они мы с тобой, хотя ты всего лишь деревяшка, в ней, клянусь, есть что-то от тебя, от тебя настоящего. Твой дух или что-то там. И так гораздо лучше, чем совсем никакого тебя. Дико оно – так думать, но это правда. Видимо, вот мне и ответ на мой вопрос, что ли.
Ухо чешется смерть как. Небось укусил кто-то – или жрет прямо сейчас. Уши и так-то дело дурацкое, и без того, чтоб одно выступило сольно – в смысле, распухло. Интересно, с точки зрения Джун, когда она меня в пабе увидела, они как смотрелись? Опять начинаю думать о Джун – о том, как я ее впервые увидел с пацаненком у нас в гостиной. Она меняла пространство вокруг себя: так бывает, когда занавески отдергиваешь и от солнца все вокруг смотрится по-другому, ярче, надежды во всем больше или типа того. Я отплываю, соскальзываю в сон: Джун – дельфин с человечьим лицом и ушами. Уши у нее делаются все больше и больше. Обхватывают меня, и нас несет в море, и тысячи звезд танцуют в воде под нами.
Просыпаюсь назавтра, солнце уже струится сквозь щель в крыше, где плоховато подогнаны листы гофры. Первым делом проверяю, на месте ли Божок. Он там же, где я вчера его оставил. Гляжу на него и задумываюсь, есть ли тут что-то, кроме деревяхи, вырезанной на манер колдунского тотема. Поверить в то, что тут еще что-то есть, я могу, только выпив или курнув? Но я все смотрю и смотрю, и Божок вправду мощно меня к себе тянет.
– Ну и
Он все удерживает мой взгляд – не столько вырезанные в дереве глаза, сколько сама деревяха: есть во всех этих завитках и линиях что-то завораживающее.
– Я слежу за тобой. – Говорю это, а у самого в груди жжется. Как после карри. Так Батя со мной когда-то разговаривал, а не наоборот. Пить хочу, сил нет как, и до смерти надо отлить. Натягиваю кроссовки, несусь в тубзик.
По пути обратно вижу, что кто-то убрал все вчерашние пустые бутылки и прочую срань. Подхожу ближе, на нашем столе что-то лежит. Какого хера? Скоковы шмотки, только пустые. Выложены его джинсы, одна штанина поверх другой у щиколоток, зеленая футболка заткнута за пояс. Надпись на ней “Хит-парад Поскакуна Кэссиди”[102] – точно его. Вместо головы – комок водорослей. Вместо ступней и рук – ракушки. Какая-то дрянь капает сквозь щели в столе на камешки внизу. Липкая и густая. С его телом вытворили какую-то вудуистскую херню, жертвоприношение.
В футболке что-то шевелится. Блин, это ж сердце его. Как в научном эксперименте, когда у лягушки сердце все еще бьется после того, как она издохла. Ё-моё! Двигается вверх внутри футболки, к горловине.
