Они планируют в следующие выходные закатить большую вечеринку и зовут нас. Но Скок – что да, то да, не забылся совсем уж – рассказывает про Волчью ночь и про то, что нам надо вернуться к состязанию лукоедов. Я подумал было, что они будут против всего этого празднования убийства последнего волка, раз уж они за экологию и все прочее, но то, как он это излагает, их захватывает. Пусть Скок и мастак описывать в красках, Волчья ночь с его слов получается праздником всех праздников во всемирной истории. И что есть в том, откуда мы сами, нечто неповторимое, и это не пустяк.
Разговоры и напитки не иссякают, но я уже готов на боковую. Спальники в багажнике. Мила одалживает мне фонарик, чтоб я мог пробраться к деревьям. Фонарик оказывается куда мощней всякого, что я вообще видал. Шпиону или солдату в самый раз, с такими-то функциями: и тебе ультрафиолет, и лазер. Ребенком я бы за такой правую руку отдал. Отойдя подальше от владений Чудси, включаю самый тонкий луч и запускаю его прямиком в небо. Гоняю туда и сюда, выхватываю отдельные звезды и направляю на них. Блеск.
Когда я возвращаюсь, Элис уже ушла спать. Мила расставила шоты, и мы все пробуем по капле питья, которое делают там, откуда она родом. Очень земляной вкус, как виски из грязи. Шибает, как мул копытами. Мы все сидим слегка обалдевшие. И тут Мила такая:
– Пойдем. – Берет Скока за руку. Уходят.
– Помнишь, я говорила насчет тех спор, которые в каменных промоинах? – спрашивает Тара. – Армаксзоеа?
– Нет, я, наверное, тогда в тубзике был.
Она хочет мне показать какую-то живность в промоинах, какую видно только по ночам. Я устал, но почему б и нет? В пепельнице осталось полкосяка, сую его в карман. Пока она ходит в тубзик, я убираю Божка на то место, где буду спать.
Отлив нормальный такой. Мы подбираемся к урезу и бредем к скалистой части пляжа. Я скольжу широким лучом по водной поверхности, и кажется, будто он пробивает на мили.
– Не всяк, кто бродяжит, – говорю, – пропащий.
Откуда это вылезло?
– Ты это на стенке в туалете вычитал, Фрэнк.
– О, ага.
– Скок нам рассказал, что вас, ребята, уволили.
– Рассказал?
Когда только Скок успевает со всеми поговорить? А следом я задумываюсь, не выболтал ли он им, что я тут ищу. Или про Божка.
– И что еще он вам рассказал?
– Фиг знает. Только про работу.
Прикуриваю косяк. Он, как светлячок, перелетает между нами, и мы довольно легко треплемся. Добираемся к краю пляжа, где начинаются низкие гряды и переходят потом в скальную стенку. Тут она говорит, что у меня приятная энергия, и тянется к моей руке.
– Слушай, Тара, у меня типа есть кое-кто… не в смысле, что ты, ну, но есть девушка… мы не то чтоб встречаемся с ней…
Она смеется.
– Я врубаюсь, – говорит. – В целом – насчет девушки. И насчет не встречаться.
– Что?
– Фонарик мне дай, Фрэнк, а не руку свою. Ты же знаешь, что я квир, да?
Блин. Как я это не сообразил? Конечно же – парней нету в зоне видимости, а девушки эти где-то между хорошенькими и красивыми. Еще и умные, в колледжах ученые.
– Вы все втроем? – спрашиваю.
– Нет. Мы с Элис были парой, но между нами вроде как все. Мила гетеро, если такое вообще бывает.
– Ага. Это я, само собой, догоняю. У меня брат гей, кстати. Брат-близнец.
– Идентичный?
– Не то чтобы. Мы день ото дня все меньше друг на друга похожи.
Теперь, зная, что она лесбиянка, я все чувствую по-другому – так, будто мы с ней приятели. Не в смысле, что до этого не были. Или были кем-то еще. Тара, кстати, может, про то, как встречаться с девушками, знает такое, чего парни и не улавливают.
Она идет к очень конкретному месту. Светит себе, выбирает одну каменную чашу, довольно приличных размеров.
– Смотри сюда.
Видно полоски водорослей – они плавают, как пряди волос. Под ними густо. Различаю уйму ракушек на стенках. Тара садится на корточки у самого края, сажусь и я. Переключает фонарь на бело-синий луч, направляет его в черноту каменной чаши, и тут появляются эти огонечки. Тысячи. Снуют туда-сюда, какие-то поближе к поверхности, другие – гораздо глубже. Все равно что смотреть в перевернутое ночное небо. А потом присматриваешься и видишь, что они прозрачные с искристой серединкой. Время от времени кажется, будто целая прорва их двигается в одну сторону, а следом бросается врассыпную. Вот это да, блин. Тыщу лет сидим смотрим.
– Как балет, а? – она мне.
– Фиг знает.
Балета я никогда не видел. Но если балет – это вот такое, оно, блин, завораживает.
– Чумовое дело, наверное, – когда у тебя близнец есть? – говорит.
– Ага, но мы напрочь разные. И в личностном смысле, и вообще. Он очень умный, в колледж ходит и все такое.
Она давай рассказывать о своей семье. Ее бабка съехалась с ними сколько-то лет назад, когда на голову стала слабая. Жуть как сложно с ней управляться, но она такое иногда откаблучивает, что оборжаться можно. Снимает шторы и устраивает домик под кухонным столом, вяжет шарфы длиной во весь дом. Всю жизнь не пила ни капли, а теперь будь здоров как херес в себя льет.
