Возникает Матерь. Задвигает насчет какого-то парка, где они гуляли, и насчет магазинов. Радует ее слышать. Когда она переводит дух, я спрашиваю, не упоминал ли Батя кого-то – какую-нибудь подругу из Уэксфорда, с которой он утратил связь.
– Нет. У него была родня в Балликалле, и вроде все. Я у Айлин заберу три пары туфель. На нее не лезут, у ней щиколотки разнесло.
– Судя по всему, у вас дела в порядке. А вот еще насчет места под названием Глен-что-то-там.
– Гленби?
– Гленби, говоришь? – переспрашиваю на всякий случай.
– Мы там ездили на тарантасах. Лошадям в ту пору подгузники не подвязывали, это я тебе точно скажу. Медовый месяц у нас там в Керри был.
Голос ее доносится будто издалека, но она всегда трубку держит в полумиле от уха – от рака бережется.
– А ты чего спрашиваешь? – говорит. – Какие у тебя планы?
– Никаких. Мне пора, батарейка садится.
– Не сердись на меня, что я Берни вывезла немножко проветриться.
– Я нет. До скорого.
Похоже, она вообще без понятия.
Из грузового контейнера на другой стороне дорожки появляется женщина. Забыл спросить у Чудси, что это было изначально. Женщина идет ко мне.
– Привет, ты, должно быть, Фрэнк.
Откуда, блин, она знает, как меня зовут?
– Вы кто? – спрашиваю.
Говорит с легким акцентом.
– Я Мила. Скок сказал, вы тут на ночь останетесь.
Блядский Скок. Она ему по всем статьям подходит: постарше, длинные волосы, смазливая. Даже в мешковатой футболке и шортах сходу видно, что тело у ней убойное. Немудрено, что Скок так, блин, рвется остаться.
– Я скоро приду, – говорит.
– Шик.
Перед тем как вернуться к столу, захожу в шалман, беру у Чудси две банки. У бильярдного стола гоняют шары какие-то женщины. Откуда эти люди тут берутся?
– Что-как? – Скок мне, когда я приношу напитки к столу.
– Познакомился с твоей новой подругой.
– В смысле?
– С блондинкой.
– С Милой. Она вписалась в контейнер на все лето. Там внутри все оборудовано.
– Ты там уже побывал?
– Нет. Мы просто поболтали.
– Поэтому ты и хочешь остаться.
– Не только поэтому. Мне правда кажется, что стоит попробовать найти эту Летти Кайли. И люди тут, типа Чудси, они шарят в местных делах. Подскажут, с чего начать.
– Она даже не ирландка.
– У нее подруги ирландки. Они все морской хренью увлекаются, экологией. И вдобавок хорошенькие.
С той минуты, как Скок произнес ее имя, я никак не могу бросить о ней думать. Летти Кайли. Имя, фамилия. Никак теперь не забыть. Из-за того, что имя есть, все делается настоящее. Даже если Скок лапшу мне по ушам развешивает, лишь бы с этой подругой замутить, оно меня все равно зацепило. Была же у Бати какая-то причина расспрашивать Розу о Летти. Теперь у меня есть ее имя, и это теперь на мне. Кто-то должен ее знать. Какие-то записи где-то в архивах должны сохраниться.
Выходит Чудси, Скок спрашивает, не встречались ли ему случайно какие-нибудь Кайли. Это он только ради того, чтоб меня умаслить.
– Нисколько не знакомое мне имя.
Идет к помойной яме с каким-то мусором, просит записывать, сколько чего мы берем, на доске в баре. Очень доверчиво это с его стороны.
Прилив. Чума вообще, потому что его не замечаешь, и вдруг он вот он.
Сидим мы с Божком еще сколько-то, пялимся на воду. Вроде ничего не происходит, но если отпустить ум в дрейф, засекаешь, может, какую-нибудь чайку – как она кружит и кружит, то подальше, то поближе. Или вот камни постукивают, и начинаешь ожидать некий определенный ритм. Предвкушаешь его.
– Какие новости от Берни и Матери? – Скок мне.
Рассказываю, что они идут завтра в Букингемский дворец. И в больницу, где Айлин работает, – не очень-то достопримечательность.
– Интересно, он с твоей матерью про это когда-нибудь разговаривал?
– Про что?
– Твой отец. Про то, был ли у него ребенок уже до того, как они познакомились. Хотя тогда по-другому оно было.
– Вряд ли она вообще хоть что-то знает. Я ее спросил, слыхала ли она о месте под названием Глен.
– Что за Глен такой?
– Роза упоминала Глен-чего-то-там.
– Это еще одна наводка, верно?
– Что?
– Сколько тех Глен-чего-то-там есть? Можно все найти, порасспрашивать. У нас есть имя и, ты говорил, какая-то связь с мясниками, помнишь?
Про это я и забыл. Все хлипко, но, блин, я про это завтра подумаю.
Скок тянется к Божку, берет его, подносит к лицу.
– Обожаю, когда план как по маслу[101], – говорит он мультяшным голосом, будто это Божок вещает.
Не потому что Скок валяет дурака, но я уверен, что голос Божка возникает у меня в голове: “Давай-ка, ну же, Фрэнк, берись”.
И тут Скок допивает свою банку и орет:
– К черту мысли, дуй за мной!
Шизанутый гаденыш несется к воде. Раздевается догола, бросается в волны, виляет мне на прощанье белой жопой. Быстро оглядываю пляж: без свидетелей. К черту все, бегу за ним. Берусь.
Люблю я летние вечера, когда еще достаточно тепло и можно сидеть под открытым небом. Я одет, после купания уже согрелся. Море было ледяное. От соприкосновения все съеживается, даже, блин, глазные яблоки. А потом привыкаешь и все обалденно. Ни о чем не думаешь, ничего не взвешиваешь. Промерзаешь так, что без пары пива и курева не соображаешь.
