Он опять заводит шарманку об облысении и волосах. Хоть я ему вроде как отвечаю, настоящий разговор у нас происходит с Божком на заднем сиденье. Мне-то казалось, мы одной дорожкой шли, – до сих пор, но теперь поднимается во мне что-то другое, и оно идет в противоположную от Божка сторону, прочь от Бати. Видать, я думал, что найду какую-нибудь старую Батину подружку, может, выясню, что случился ребенок, и теперь он уже вырос, и жизнь у всех двинулась дальше, довольная-счастливая. Но даже это неправда. Я не считал их живыми всамделишными людьми. Речь скорее была обо мне – что это все может значить для меня. А не что там могло у этих людей в жизни происходить.
“Слышь, Божок, – приют для матерей-одиночек? Они же во всех новостях. Я с Матерью даже фильм смотрел о женщине и о том, как ее ребенка выслали в Америку и как он оказался геем и умер, прежде чем она успела его отыскать. Они женщин как рабский труд использовали в таких местах, детьми торговали и прочую хрень творили. Какого хера? Ты бы оставил кого-то в таком месте? Ты как думал, что там происходит? Берись да делай, ты говорил. Но ты-то сам что именно сделал?”
“Что именно ты сделал?” Честный вопрос, Фрэнк. Наверное, если б я мог дать тебе общий ответ, сказал бы так: сделал кое-что такое, что точно считал правильным, кое-что такое, что считал на сто процентов неправильным, а в основном жил где-то посередине. Личные мнения – они-то еще хитрей. Но в каком бы состоянии я сейчас ни находился, здесь все смылось – и стыд за промахи, и гордость за достижения. Все они кажутся сейчас неокрашенными, как пинта молока. Ошибки свои я приму так же радушно, как что угодно другое.
Так или иначе, на путь, которым тебе вообще следовало идти, тебя частенько наставляет какая-нибудь ошибка. Я знаю, что Фрэнк на меня сейчас злится, думает, что вся эта поездка выходит боком, но я по-прежнему считаю, что делать остается лишь одно – пробовать, даже если понятия не имеешь, чем оно все обернется. Вот что я б ему сказал. А с целительством оно так: те случаи, какие кончились добром, загадочны для меня так же, как и те, которые добром не кончились. В этом-то и штука, чтоб уметь жить с любым раскладом, какой бы ни выпал. Можно поправить кому-то коленку, помочь человеку шагать смело впервые в жизни. А он шагнет за порог, соберется дорогу перейти, и тут-то его и собьют. Насмерть. Бывало такое.
Нередко размышлял я вот так же о Браунсхиллском дольмене, что на Хакетстаунской дороге. Ребятки, которые те каменюки приволокли на то конкретное поле и сложили один на другой, не задумывались, превзошли они прочих строителей дольменов или нет, ну? Насколько мне известно, они по стране не катались и на возведении подобных памятников не специализировались. Местные пацаны, местная работенка. Рассуждали ли они, дескать, а ну-ка, ребятки, залудимте махину тут? Или это случайно вышло и они просто набрели невзначай на самую здоровенную плиту, какая в поле валялась, да и взгромоздили ее? Может, затевали даже что покрупнее, камень искали побольше. Но это все не по их уму было. Прожили и умерли, не догадываясь, что создали нечто особенное. Работа как работа для них была, не более чем для тех рабов в Египте.
Тот же сценарий мог быть и с пирамидами. Может, бригадир был не ахти, плоховато с отвесами поработал. И на́ тебе – стены-то сходятся наверху. Фараон глядит на это и говорит, дескать, хер с ним, пусть будет как “тоблерон”, а не четыре стены да потолок.
Дело в следующем. Скажем, ты всего-то один из работяг-муравьев, кому поручили доделать пирамиду, последний после… скольких там? пятидесяти, ста лет? Пристраиваешь на макушке блоки эти, выполняешь свою часть работы, спускаешься по лесам, огребаешь по шее за все свои труды. И за следующую работенку – может, лапу сфинкса, а может, дамбу насыпать через Нил. А может, тебя усадили разбираться с дефектной ведомостью. Может, и нет такой стройке никакого конца. Когда ребятки на самой верхотуре последний шпатель гипса разгладили, довольные, как оно все у них вышло, внизу другая бригада уже за ремонт взялась: дверь плохо навесили, не закрывается как положено, вон там протечка, а здесь свод кривой.
В ту пору никаких тебе фотографий. А потому, чтоб осознать величие всего предприятия, придется вспомнить, сколько времени требовалось, чтобы втащить ящик кирпичей на самый верх или поднять ведро воды. Но никакого представления о том, что за место это займет в истории, не возникнет, – и тебе лично никакого места в истории не оставят.
Так и вижу одного из тех местных парней – чудной такой волосатый парняга, сидит у огня прекрасным летним вечером, восходит в точности та же луна, что и нынче, две тысячи лет спустя. Сидит он себе, жует мясцо, сухо ему, тепло, выводок его спит вокруг костра, собаки, дети и женщины вперемешку, и видит поодаль эти очертанья. Плоская крышка, крепкие подпорки, каменный проем.
