Она все говорила и говорила о том, что есть факт, а что – предположение. Затем о закономерностях истины, а это, опять-таки, нечто третье. Но не хватает как раз фактов. Записей о ребенке нет, начнем с этого. Мальчик, девочка или Человек-блин-невидимка. Эвелин это показалось немного странным, хотя в тех записях она всякого повидала очковтирательства. Но этот доктор Уильямз был в своих журнальных записях рождений и смертей очень дотошным. Видимо, личное удовлетворение у него с этого – чтоб было что представить у жемчужных врат, как Эвелин сказала. А может, подстраховывался от сильных мира сего.
Репутация у Глена была особая. Место удаленное, в глухомани. Сестра и брат, державшие его, были родственниками брату Бенедикту, а он там в свое время всем заправлял. Славилось то место всевозможной хренью. Эвелин известен по крайней мере один случай изгнания бесов. Дичь лютая. А еще большинство женщин оттуда прямиком направлялись в психушку. Некоторые, наоборот, попадали в Глен из психушки, рожали, а потом их возвращали. Одна женщина, не Летти, побывала в Глене три раза, дважды – из психбольницы.
Сосредоточиться на том, что Эвелин понарассказывала, мне было трудно в первую очередь потому, что я не мог выбросить из головы тот факт, что мой отец обрюхатил четырнадцатилетку. Типа, это ж ё-моё какая молодая она была, даже для тех времен. И для нее это был конец всему. Сперва в дом Глен, а следом – в дурку до конца дней. Может, похоронили в какой-нибудь нищенской могиле. Эвелин позвонила какой-то своей подруге, которая тоже по уши в истории и знает всякое про ту психушку. Та ответила по электронке перед моим уходом. Летти в больницу приняли, но дальше она вроде как исчезает. И все еще запутанней, потому что больница закрылась, там теперь конторы и амбулатории.
– Глен теперь груда битого камня, – сказала она. – Крыша обвалилась в грозу. То был даже небольшой ураган.
– Это мне тот дружок в библиотеке сказал. Матерь вечно твердила, что из-за какого-то внезапного урагана у нее свадебный день пошел насмарку. Может, тот самый и был.
– Некоторые местные считают, что это воздаяние за то, что там происходило.
– В смысле?
– За все зло, какое обрушилось на беспомощных женщин и детей, – оно должно было, видимо, как-то найти выход.
На барном стуле рядом со мной лежит рюкзак, а в нем Божок. Как будто мы оба в пути и ждем, чтобы что-то случилось. Разница в том, что, может, мы больше не ждем одного и того же.
– Что ж ты за человек был? – обращаюсь к нему вполголоса, но и разговаривать-то с ним не хочу.
В голове у меня все прокручивается назад, я перебираю мешанину данных и истории, какими поделилась Эвелин. Я-то думал, что вот все выясню и дело в шляпе. Буду знать все, что мне надо знать. Но я так и не выяснил насчет ребенка – мальчик это или девочка. Нет у меня ощущения, что я добрался до сути или же что до чего-то докопался, – а этого “чего-то” и нет толком. Слушал я Эвелин, и все мои вопросы про седьмого сына и целительство усохли. Непохоже теперь, что эта поездка имеет хоть какое-то отношение к моему наследованию дара. Мне отчасти хочется, чтоб рядом сидел Берни, потягивал какой-нибудь свой чокнутый коктейль и выгружал мне свой взгляд на все это дело.
Я чуть не проливаю полпинты – у меня звонит телефон. Скок. На сообщение ему я так и не ответил.
– Фрэнк, ты где?
– Да в городе тут.
– Я поговорил с Элис. Она спрашивала, добрались ли мы до какого-то места под названием Глен. Какой-то приют.
– Ага, вот это оно и есть.
– Немудрено тогда, что ты днем был как кот ошпаренный. Ты там?
– Нет, я в пабе. “Макилхаттон”.
– Еду.
– Я думал, ты не хотел на машине в города заруливать.
– А, ну да, – он мне. – Давай тогда там, где я тебя высадил. Двадцать минут шестого будь там.
– Кто с тобой?
– Я один.
Я допиваю, кладу тетрадку в рюкзак поверх Божка и двигаю на улицу. Может, разобраться во всем этом будет проще вместе со Скоком, нежели возясь в одиночку у себя в голове, где сейчас настоящая фабрика по умножению сущностей. Какая мысль ни возникни, ее раздувает. И все эти количества растут, как оно там… по экспоненте – в степени. Два в пятидесятой степени – это гораздо больше ста. Топаю на встречу со Скоком, а оно все происходит и происходит: каждые две пчелы у меня в голове прирастают степенями. Под каким углом ни глянь: Батины похождения; а как же Матерь, знала ли она; жизнь Летти; никаких записей о ребенке, может, его отдали кому, даже если он выжил, или похоронен невесть где в чистом поле. Как один маленький поступок запускает вот это все, что потом происходит, и ширится, и растет.
В степени. В степени.
Я небось протопал мимо Скока, потому что он хватает меня сзади.
– Стоять, – говорит, а сам прижимает мне к шее мороженое и ржет как конь.
– Да пошел ты.
Машина стоит за углом. Гоним дальше, пооткрывав окна и жуя шоколадный лед.
Выкладываю Скоку все, что в силах вспомнить из рассказов Эвелин. На половину вопросов, которые он мне задает, я и сам не знаю ответов.
В какой-то миг я у него спрашиваю:
– Мы куда едем?
– Чуток похавать.
