Насчет своей семьи он прав. Батя у него был лютый, как жопа медвежья, а потом вообще сдернул в Англию с какой-то девчонкой из Борриса и с кучей судебных предъяв. Миссис Макграт – ходячий труп, торчит на снотворном и валиуме. Судя по всему, таких теток в городе половина, да вот только Скокова мать как подсела, так и не выкарабкалась.
– Что б я ни пробовал, хочу все по-крупному, – говорит. – Мне надо. Тебе – нет, и от этого бывает головняк. Гоняешься за собственным хвостом, как собака.
– Ты с каких пор Джереми Кайлом[113] заделался?
– Помнишь медсестру, которая к нам в школу приходила? Гнид выводить?
– Черт в ступе.
– Она самая. Хелен Майерз и ее трехколесный велик.
– Жуть с ружьем. И что она? – спрашиваю.
Выясняется, что после того, как старик их слинял, она постоянно прикатывалась к ним домой, задавала уйму вопросов – все пыталась подловить их с Рут. Они, считай, сами себя растили. Ничего про мать не выдали – что она полдня спит, а полдня манатки собирает.
– Для чего собирает?
– Да чемодан она пакует все время. Когда старик все еще права качал, нам, когда чемодан возникал, восторг был поросячий. Мы с Рут думали, что уедем отсюда с матерью насовсем. Она тогда много лапши нам по ушам развешивала, да так ни разу и не уехала. А как отец убрался, она чемодан все пакует да пакует. Заело у нее. По десять раз на дню иногда.
– Чемодан пакует? Чтоб ехать куда?
– Никуда. Я был в ужасе от мысли, что она меня бросит. А потом до меня доперло, что она просто всякую хрень туда укладывает и больше ничего.
– Типа какую?
– Да, блин, чайник, все свои туфли. Совок, туалетную бумагу. Ищешь что-нибудь и находишь где-то под кроватью в чемодане. Забытое. Печенья заплесневелые. Тухлое мясо, на носки протекшее.
– Ё-моё, во дичь, – я ему. – Ей бы на кассе в магазине работать.
– Да ей глаза открытыми не удержать. Когда Рут разбила голову в то Рождество, это старик ей устроил. Тогда-то он деру и дал с концами. Мужик из “скорой” сказал матери, чтоб собрала то-сё в больницу для Рут, но мать не смогла. Столько лет, блин, паковала чемоданы, а тут выдвигает ящики в шкафу и обратно задвигает. И опять, и опять. Они в итоге уехали. Сумку мне пришлось собирать и стопом ехать в больницу.
Он раньше никогда не рассказывал, что оно вот так. Даже когда что-то шло косо, он вечно хиханьки-хаханьки. Дома у него мы бывали нечасто – он всегда околачивался у нас. Прокорм еще одного рта вряд ли нас разорит, как Батя говаривал.
Скок уходит с пирса сложить пустые бутылки и пакеты в пластиковую бочку. Надо сказать, Матерь – противоположность Скоковой мамаши. Наша куда хочешь дернет по первому свистку, она за любую движуху. Во всем в жизни видит возможности. Я знаю, что голова у меня бывает забита всякой унылой херней, и мне это не на пользу. Скок прав: моя семья за меня горой. Целитель я или нет, они будут видеть меня таким, какой я есть. Как ни крути, ребята последнюю рубашку снимут и мне отдадут, если понадобится. Особенно Берни.
Замечаю, что Скок разувается, спускается с пирса на заросшие водорослями камни.
– Ты, блин, чего затеваешь?
Опа – он уже футболку стягивает. Он же не собирается, ё-моё, опять тут оголяться и плавать, ну? Я с ним в этот раз точно не полезу. Вода ж небось ледяная. Но нет, нагнулся, ищет что-то.
Подхожу к краю.
– Ты чего там?
– Ужин. – Набивает футболку ракушками.
– Эта футболка вонять потом будет.
– Да ё-моё, Фрэнк. Расслабься. Свежие мидии. У Чудси сварганим.
Выхожу на самый конец пирса, гляжу в море. Что-то виднеется на горизонте – может, остров, а может, корабль. Я понятия не имею, где мы. Стою, сосредоточиваюсь на той далекой фиготени – что угодно может быть, и столько дотуда воды, вся сверкает, и везде эти белые барашки на волнах рассыпаны. Мелькает мимо несколько чаек, не летят даже, просто скользят в воздушных потоках. На минутку все упрощается.
– Фрэнк, подсоби-ка.
Оборачиваюсь. Скок выбрался на сушу. Замотал ракушки в обрывок старой сети, протягивает мне. Возвращаемся к машине, бросаем в багажник. Мидий я ни разу в жизни не ел и как-то не уверен. Но Скок вроде знает наверняка, что они людям в пищу годятся.
– И как их готовить? – спрашиваю.
– Да можно на гриле. Посмотрим, как народ захочет.
Он и сам без понятия. Но, блин, отдам ему должное – он все что угодно попробует. На обратном пути задумываюсь: он точно знает, что это мидии? Ладно, скоро выясним.
У Чудси довольно-таки тихо. Скок показывает сверток ракушек Миле. В чистом виде как наш старый котяра Снежок дохлую мышь к Материным ногам складывает.
Все идут купаться, а мне неохота. Чудси говорит, что приготовит мидии, если я их почищу. Я без понятия, и он мне ставит ведро холодной воды, велит выбросить все раскрытые, а с остальных ободрать лохмы.
На полную катушку лудит какое-то чумовое музло. Калипсо. Смотрю на обложку альбома – “Воробей в «Хилтоне»” Могучего Воробья[114]. Можно сказать, вся эта халабуда – “Хилтон” Чудси: сам всему тут хозяин, свой сидр и рыба прямиком из моря; закаты и купание. Неплохо.
