Сам я не голодный, но Скок хочет заехать в какую-то деревню, знаменитую своим соусом карри, хотя сам я по части соуса карри не очень. Он тут теперь как местный, носится туда-сюда по окольным шоссейкам.
– Как там Мила?
– Спрашивала про тебя. Ты давай, рассказывай дальше.
Чуть погодя он меня перебивает и повторяет внятнее:
– То есть ты хочешь сказать, что ее сдали в приют для беременных девчонок. Потом она оказалась в дурке. Наверняка у нее был ребенок. Пятьдесят на пятьдесят, что сын. По всей вероятности, малявку усыновили куда-нибудь, может, аж в Америку.
– Ага, наверное, – ну или помер он.
– И никаких нигде записей. Глена этого больше нет, женщины все поумирали или разъехались, а у этой Эвелин никаких других наводок насчет Летти Кайли не нашлось. Вообще ничего не известно, похоронена она где-то или как?
– Нет. Полный тупик. Больше того, этот Глен был таким поганым местом, что несколько лет назад здешние женщины сожгли то, что там осталось от развалин.
Скок делает долгую затяжку, усваивает факты.
– Господи, если она и не сразу была ку-ку, наверняка свихнулась по ходу дела. Ты сделал все, что в твоих силах, но, кажется, пора все бросить.
Может, он и прав. Эвелин возилась со всей этой историей много лет и больше ничего не выкопала.
Добираемся до деревни с карри, Скок тормозит у фургона с жареной картошкой. Я сижу в машине, размышляю о том, что мне остается. Не могу делать вид, что сказанное у меня в голове не застряло. Я знал, что Батя не идеал, с какого боку ни зайди, но с Матерью он обращался как с королевой. Ни на одного из нас ни разу не сорвался, даже на Мосси с его дикими затеями или на Берни, который сроду был чуток другой. Что же, он в глубине себя всю жизнь трусом был?
Скок возвращается с двумя пышущими паром кульками картошки и здоровенным боком масляной трески.
– Знаменитое, – он мне, – на весь солнечный юго-восток.
– Которое тут мое?
– Вот, твое с уксусом.
Он отъезжает, вкатывается в проулок, ныряет к морю. Скачем мы вот так по дороге, пока не выезжаем на старый пирс с двумя привязанными лодочками. Вода отходит, прорва птиц возится в камнях, роется в водорослях, лопает, не знаю, мелких насекомых или крабов.
Скок паркуется, мы вылезаем. Поля тут так прут в горку, что и дороги-то не видно. Слева поодаль одинокий домик; за ним вижу крыши сараев. Кроме этого – сплошь море и берег. Повсюду пятнами эти красные цветы, гордые, яркие, как я не знаю что.
Этим пирсом не пользуются небось уже много лет: задняя стенка обрушилась и осыпалась в море. Валяются ловушки на омаров и перепутанные сети. Вблизи видно, что одна лодочка разваливается, зато вторая, низко сидящая, – ухоженная. Свежий слой белой краски, броско смотрится на синем имя – “Мэри Эллен Картер”[112].
Садимся на груду красных ящиков. Скок достает из карманов две бутылки колы. Клево. Несколько минут мы не разговариваем. Такое неохота признавать, но картошка тут куда лучше, чем в “Быстром Дане”. Здоровенная чайка то подбирается к нам поближе, то опять сдает назад.
– Вечно найдется одна, а? – Скок мне. – Легкой поживы ищет.
В конце концов чайка отваливает к остальным, которые заняты честным трудом среди камней.
– Что я скажу Матери? – говорю, вытирая руки о джинсы и сминая пакет из-под картошки. – Ее это упорет.
– Ничего не говори, Фрэнк.
– Почему? Не мне ж одному этот груз таскать.
– Какой груз?
– Знания вот этого. Про Батю. Что он по себе оставил.
Произношу я это, а сам осознаю, что оставил Божка в машине. Первый раз, что ли, с тех пор, как мы выехали из дому, ты не рядом со мной, Бать? Нет все же, ты пропустил рыбий балет.
Но между нами расстояние теперь больше, чем отсюда до машины. Мало того – я жду не дождусь отдать его Матери, и если вообще придется вернуть его Лене, так тому и быть. Поглядим, как ему понравится переходить с рук на руки до конца жизни. Или смерти, или в какое он там долбаное чистилище себя загнал.
– Допустим, нашел ты того ребенка, – Скок мне. – Ты это используешь, чтобы, не знаю, так или иначе что-то для себя обустроить. Какой прок от этого твоей матери? А братьям? Думать, что твой Батя – причина такого вот несчастья? Так что ничего и не говори.
– Ну, во всяком случае, им же надо знать, почему я больше не лечу людей.
– Ты не догоняешь. Выкинь из головы это дурацкое лечение на минутку. Я про важное толкую. Типа твоей семьи. Того, как вы все друг за дружку горой. Оно так не у всех.
– В каком смысле?
– Взять меня, например. Мне по наследству не перешло ни хрена. Что я и кто я, всегда решали другие люди. Я стану либо поганцем, как мой старик, либо психом, как мать. Дома, в школе, даже те, кого я в городе едва знаю, навязывают мне, как оно все должно у меня сложиться. Все уже всё постановили. Я решил: да пошло оно, я сам за себя горой буду. Как допер до этого, все стало возможным. Даже с такой умной, как Мила, попытка не пытка. Если просру – похер, я изначально никуда особо не ломился.
