Конечно же, это не она. Чего я так легко повелся? Жуть как обламывает. Даже если она все шурупы из черепушки растеряла, я хотел… не знаю, в общем, чего я хотел.
– Дай, дай, – долетает тихий голосок из-за двери. Я не сообразил, что комната – она как “Г” по форме. Еще одна старушка сидит в закутке, который за дверью. Голова опущена, драит ложку замшей, очень тщательно. – Дай, дай, – опять она.
– Не волнуйся, Пыха, – Маркус ей. – Сейчас будет чай.
Она, видимо, говорила “чай”, а не “дай”. Чтоб с такой публикой иметь дело, надо спозаранку быть на ногах.
– Прощай, – говорит старушка-чистюля. – Прощай.
– Она имеет в виду “привет”, – поясняет Маркус. – У нее речь задом наперед.
– Прощай, Уильям, – опять подает она голос и машет мне ложкой. Вдруг ни с того ни с сего у меня перехватывает дух. Рюкзак делается неподъемным вусмерть, Божок из меня весь воздух высасывает. Может, его тоже уело, что дверь нам в итоге, оказывается, открыла не Летти.
– Чувак, все в порядке? – Маркус спрашивает.
– Ага, – говорю.
– Вы какое отделение искали?
Я мямлю что-то про эту историчку, с которой толковал, и про всякое историческое, что она мне рассказала.
– И? – Вид у него растерянный. Я понимаю, что ничего толкового не говорю. Но что-то продолжает из меня переть.
– Она изучает архивы, эта женщина, Эвелин Сэйерз.
– Да, конечно. – Тут он расслабляется. – Эвелин. Она здесь навещает наших дам. Очень добрый человек. Разговаривает с ними о былых временах.
– Ага. Вот я тоже исследование провожу.
– Она упоминала какого-то студента. Вы разве сегодня должны были приехать?
Я, глазом не моргнув:
– Более-менее, если удобно, ага. Поговорить кое о каких старых делах. В смысле местной истории.
Он мне выкладывает, как они переселили сюда женщин из главного корпуса, когда тот закрыли, лет пятнадцать назад. Последние обитательницы. Захотели остаться вместе.
– И теперь, пусть и могут жить каждая в своей спальне, Бернадетт с Патришей нам пришлось кровати поставить в одной комнате.
– Привыкаешь, наверное, – говорю.
Он подходит к книжному шкафу, достает какую-то книгу, дает мне ручку.
– Отметьтесь, будьте любезны.
Гостевая книга. На этой неделе всего две подписи: электрик и мужик из “Скай-ти-ви”. Что писать в колонке “Организация”, я не знаю. Не хочу врать напропалую, поэтому пишу название нашей лесопилки – “Дэли”. Довольно убого, ясное дело, но, ё-моё, дофига всякого происходит.
– Обычно нас тут двое, но моя коллега Энн повела Клэр Барретт проверить зрение, – Маркус говорит. – Этого не было в календаре. Можете потолковать с Бернадетт, когда она спустится. Или, когда мы досмотрим “Заметано или нет”[122], Патриша тоже хорошая рассказчица всякого.
Он собирается заварить чай, предлагает чашку и мне.
– Уильям, – доносится голос у меня из-за спины. Чистильщица, машет мне десертной ложечкой.
– Нет, я Фрэнк.
Она берет меня за руку. У нее самой ручонка – щепоть спичек в бумажном пакетике.
– Не волнуйся, Пыха, чай скоро будет, – Маркус ей.
Уходит на кухню, жестом зовет меня с собой. За руку Пыха держит меня крепко и идет с нами. Ковыляет к кухонному столу и садится. Все еще цепляется за меня, поэтому мне приходится пригнуться и сесть рядом.
– Прощай, аминь, – говорит, а сама на меня смотрит.
– Пыха иногда путается в словах, – Маркус говорит. – У нее инсульт и есть небольшая деменция, но она всегда в хорошем настроении. Для каждого улыбка найдется. Вы сказали, вас Уильям звать?
– Нет. Фрэнк. Хотя у моего отца имя Уильям. Было. Но все звали его Билли. – И тут до меня доходит: она назвала меня Уильямом. Билли Уилан. Думает, будто я – мой же отец. – Вы Летти? – спрашиваю у ней.
– Нет, – говорит Маркус. – Это Пыха Келли.
Мне на голову словно тонна кирпичей падает: я уверен – это она.
– Вы знали Билли Уилана? – я ей.
Она улыбается, сжимает мне руку.
– Почему ее зовут Пыхой?
– Может, курила крепко, – Маркус мне. – Знаете, которые вечно с сигаретами. А теперь никакого курения. Тебе нравятся большие сигары? – Он ей. – Как у Фиделя? Пых-пых.
– Вас раньше звали Летти Кайли? – спрашиваю у ней.
Она улыбается и сжимает мне руку.
– Может, лучше поговорить с кем-то из остальных, – Маркус мне. – У Пыхи есть что порассказать, но не уверен, насколько это правда. – Он ставит чайник, говорит, что сейчас вернется – надо свести Бернадетт вниз, иначе она заберется под одеяло, задернет шторы, а потом всю ночь будет бродить по дому. Забирает у Пыхи ложку и дает ей маленькую губку.
– Вечно все драит, – говорит. – Если не дать ей что-нибудь, будет рукавом, рукой. До красноты.
И впрямь: Летти начинает вытирать стол перед собой, кругами, кругами.
– Уильям, приходи и уходи, – говорит она.
Сдуреть напрочь. Может, она сейчас в тех временах, которые до того, как все стало хреново. Так и буду считать. Она хотя бы не сердится.
У меня в кармане звонит телефон.
Скок.
– Ну что, есть подвижки?
– Ага. Вроде того.
– Они что-нибудь знают?
– Кажется, я ее нашел, – шепчу.
– Где?
– Тут живет.
– Иисусе Христе, блин, приколоченный…
– Меня за него держит. За отца. Погоди еще сколько-то.
– Запросто.
