Летти оттирает какое-то пятно на клеенке, только ей одной и видное. Я наглухо не соображаю, что вообще говорить. Она все еще держит меня за руку – вроде и странно, и в то же время нормально. Улыбается. Гипноз такой как бы – сидеть с ней, смотреть, как она трет, где-то помедленнее, где, как ей кажется, нужно почистить получше, а потом опять ровно. Она скорее полирует, чем отчищает, хотя я понимаю, что клеенку не отполируешь.
– Прощай, прощай, Уильям, – приговаривает она раз-другой и сжимает мне руку, но, кажись, хочет сказать “привет”. Вусмерть спокойная. Не как врушка Бернадетт, которая сейчас высовывается из-за двери.
– “Заметано или нет” через пять минут кончится, Пыха, – говорит. – Маркус говорит, можно будет смотреть снукер вплоть до самого финала.
– По-моему, Летти Кайли – это она, – говорю. – Вы не в курсе, у нее в больнице такое имя было?
– Я знаю, кто есть кто, – отрезает Бернадетт и исчезает.
Маркуса что-то не видать, чай заваривать некому – ну я и нахожу пару кружек и чайные пакетики. Летти с меня глаз не сводит, отвлекается, только когда приходит Маркус.
– Извините за чай, – он мне. – Вижу, вы сами разобрались. Как ваше исследование, продвигается?
– Ага, помаленьку, – говорю.
– Мы в комнате с телевизором, если что-то понадобится. У тебя все хорошо, Пыха, болтаешь?
– Нет, нет, – говорит та, и Маркус уходит.
– Сахар, молоко? – спрашиваю.
– Нет, нет, – она мне, а сама кивает.
Я вроде как привыкаю к этому: говоришь “сахар”, она кивает, а говорит при этом “нет”. Молоко? Кивает, говорит “нет”.
Кладу ложку сахара и добавляю чуть-чуть молока. Вот это сидение в кухне за чаем напоминает мне о доме, наводит на мысль. Достаю из рюкзака Божка, ставлю на стол перед ней.
Она глядит на него, и ручонка у нее вся трясется. Тянется к нему. Придвигаю его поближе, а она как давай его так вот пальчиками тюкать, будто птичка клювом.
Я сперва думаю – не знаю, может, она его бьет. А потом соображаю: это ж то же самое, как она с клеенкой только что, пытается надраить. Подхожу к кухонному шкафу, выдвигаю пару ящиков, нахожу чистое кухонное полотенце. Даю ей, и она берется за дело – с самой макушки, трет туда-сюда, туда-сюда. Совершенно поглощена Божком, а не мной. И тут начинает говорить, и слова сыплются из нее струйкой, будто это их она вычищает из каждой щербатинки и желобка.
Перечисляет всякое такое, что учишь наизусть – может, как молитвы. А потом разражается песнями – некоторые я узнаю. Вроде бы довольна как слон, и я ей не особо нужен, лишь бы только был рядом. У меня голова кругом: от того, что она думает, будто я – это он; от того, что она вообще тут и не умерла; от того, какую жизнь она прожила, сидя здесь под замком все время; а тут еще и Божок пришелся ей по нраву. Может, она думает, что он наконец-то к ней вернулся. Может, оно и правда так.
Будто все перевернулось задом наперед. Я хотел ответов от нее, понять, что это все для меня значит, а в итоге я – лишь малая толика ее истории. Это ей надо свою повесть изложить. Бате. Даже если она не понимает, что я это я, а не Батя.
У Маркуса, похоже, какое-то ЧП в уборной – я слышу, как женский голос вопит:
– Мыло! Не лимонное было. Мое мыло, мое мыло!
Бернадетт возвращается доложить о снукере, но Пыхе до этого никакого дела. Она все поет, да разговаривает, да смеется.
Я даже записываю то-сё в блокнот. Это не то чтобы фразы, скорее мешанина из слов: “Судить живых и мертвых… королевство от валентии до мыса эрис и до мыса фэр”[123]. Дичь. Под конец уже не могу больше сосредоточиться.
Возвращается Маркус.
– Какая чудна́я фигурка, – говорит.
– Да просто старая семейная штукенция, – я ему. Снимаю Божка со стола, чтоб убрать в рюкзак. Но Летти тянется к нему и вцепляется. Силы в ней, понятно, никакой, но не тягаться же со старухой. Оставляю ей.
– Она устала, – говорит Маркус. – Скоро время чая.
– Тюльпан, – она говорит. – Выйти из тюльпана.
– Ей что-то нужно, – говорит Маркус. – У нее в комнате.
Понятия не имею, откуда он это взял, но, похоже, он прав, потому что Летти ему:
– Нет, нет.
Тянет меня за рукав. Ну и вот она ковыляет впереди, Божок у ней под мышкой, а мы с Маркусом – следом, двигаем в недра дома. Там на каждой двери изображения разных цветков и их названия, крупно: “Милый Уильям”, “Подснежник” и “Нарцисс”.
Приходим к комнате Летти – под названием “Тюльпан”: она малюсенькая и невзрачная. Я все еще на что-то надеюсь – может, на фото или письмо, чтоб прояснить вопрос с ребенком и Батей. В кухне, когда я спрашивал, были ли у нее дети, она принималась рассуждать о погоде. Всякий раз, как ни пробовал я завернуть туда разговор, она еще пуще начинала драить и замыкалась в себе. Ну и я поэтому просто слушал, больше шел за тоном, чем за смыслами. Короче, думаю, она болтала скорее с Божком, чем со мной.
Она осторожно ставит Божка на ночной столик. На нем только зубная щетка и стакан с водой, несколько бурых заколок и радиоприемник. Может, думает, что, раз она Божка драит, это дает ей какое-то право на владение им. Надеюсь, Маркус это уладит, когда придет пора расшаркаться.
